?

Log in

No account? Create an account

Сушифобия

- В чем секрет провала вашего проекта? Ведь многие пытаются сделать нечто подобное, но такого оглушительного фиаско не так-то легко достичь.
- Все очень просто. Нужна хорошая концепция и надежные руки для ее воплощения. У нас не было ни того, ни другого. И сейчас нет.
- А как все начиналось? Откуда возникла такая идея? Почему вас напугало именно суши?
- Никогда не знаешь, что там заворачивают в эти роллы. Мы с женой всегда боялись их есть. И сейчас боимся. Особенно - суши собственного производства. Мы стараемся добиться того, чтобы как можно меньше людей могло их попробовать, поэтому 99% процентов товара, к счастью, не доходит до покупателя, переживают свой срок хранения и благополучно выбрасывается.
- Вот почему ваш магазин всегда закрыт?
- Да. Но иногда мы забываем запереть дверь, и к нам любопытной гурьбой вламываются покупатели. И тогда они видят, как наши дети катают роллы прямо на полу, создавая свои творения из всего, что им попадется под руку.
- Как это здорово! Вы эксплуатируете малолетних детей.
-  Еще как. К тому же мы закупили самое старое поломанное оборудование, поэтому использовать его невозможно, но зато в нем хорошо устроилась различная экзотическая живность. Но, не волнуйтесь, мы наняли самых непробиваемых продавцов. Они будут держаться до последнего все 24 часа, и ничего никому никогда не продадут, ни за какие деньги.
- Но у вас ведь еще есть курьерская доставка…
- Есть, но, во-первых, на вопрос по телефону «можно ли заказать суши на дом» они всегда услышат резкий ответ «нет» и пронзительные прощальные гудки. А во-вторых, даже если им удастся пройти сложнейший лабиринт оформления заказа на сайте, курьеры обязательно, как это прописано в инструкции, опоздают.
- Но ведь тогда по вашим правилам суши полагается бесплатно…
 - Да, но опаздывают наши курьеры обычно на несколько лет, так что, если вы увлекаетесь археологией, добро пожаловать.
- Какой замечательный проект! Остается только пожелать вам дальнейшей непробиваемости.
- Спасибо большое. Угощайтесь, дети только что накрутили.

Проверки

- Я так тебя люблю, - сказала мне жена.
- Врешь, - ответил я. – Я проверил тебя. И все твои слова – ничто, по сравнению с делами.
- Не понимаю. Ты о чем?
- Я слетал в прошлое. В твои двадцать пять. В период незадолго до того, когда ты должна была встретить меня, двадцатидвухлетнего.
- И что?
- А то. Ты меня там даже не заметила!
- Как это не заметила? Ты был там сорокалетним, как сейчас?
- Да, вот именно, сорокалетним. И ты даже не обратила на меня внимания. Не было никакой реакции. Я несколько раз вставал рядом с тобой  у расписания в университете, где мы в первый раз встретились. Ноль внимания! Десятки раз проходил мимо. Ничего. Никакой искры, полное равнодушие. Как так могло быть?
- И правильно. Зачем мне там был нужен старый дядька, который уже прожил свою жизнь, и теперь его потянуло на молодое мяско.
- Вот я и говорю, что ты врешь. Если бы ты меня любила, никогда бы так себя не повела…
- Еще как повела. Мне нужен был свеженький ты. Потом ведь нормальный ты подошел к расписанию, и мы с тобой познакомились.
- Плохая ты женщина. Я вот тебя нынешнюю сорокапятилетку, будучи двадцатидвухлетним, все равно выбрал бы.
- Да что ты говоришь? Дай-ка мне машинку, я тоже тебя проверю. Набери мне сентябрь 1996-го.
Она исчезла, и тут же вернулась уже не такая уверенная в себе.
- Ну что? Выбрал я тебя, старушку?
- Да, но…
- Что но?
- Я сама виновата была. Не сдержалась, затащила тебя в ближайший пустой кабинет…
- Так это была ты!

5 секунд

Оставалось десять минут до перехода в новый режим, а я так ничего и не успел придумать.
Судя по сообщениям от радио-ведущего, решившего остаться на своем месте до самого конца, многие решили увековечить этот момент в постели, и еще столько же – поглощая любимые блюда или напитки в компаниях. Я тоже предлагал жене первый вариант, как самый естественный, но она сказала, что не сможет оставить маму одну. К тому же младшая восьмилетняя дочка решила встретить всеобщее зацикливание в объятиях мамы и бабушки. Средняя, двенадцатилетняя, присела рядом с ними на диване с большим куском торта на тарелке, планшетом и морской свинкой на коленях. Старшая, совершеннолетняя, пропадала где-то в другом городе; жена дозвонилась до нее, но так и не смогла выяснить, что та выбрала.
А я ходил из комнаты в комнату, пытался что-нибудь придумать. Но все идеи мне казались глупыми и неподходящими.
Я подошел к холодильнику, открыл его, и мой взгляд сразу же упал на банку морошкового варенья, которую я оставил на черный день. Вот он – черный день настал, но только он был совсем не таким, каким я его ожидал встретить. Вместо того, чтобы методично выживать в новых  тяжелых условиях, нужно было всего лишь выбрать то, чем ты будешь заниматься многие тысячи лет в своем пятисекундном мирке.
Наблюдатели отнюдь не обещали всем забвения. Они сказали, что иногда осознавание может сохраниться в этом состоянии, и тогда, совершая бесконечные повторения, можно как сойти с ума от этого, так и достичь нирваны.
Как я не любил морошку, стоило мне представить, как я буду чувствовать ее вкус во рту на протяжении тысячелетий, так мне сразу же расхотелось думать о ней. Я захлопнул дверцу холодильника, и продолжил бродить по дому. Я вытащил из шкафа свой любимый роман Кена Кизи. И что? Мне придется вечно перечитывать один и тот же абзац? Нет, это тоже не дело. Я положил книгу на место, подошел к фортепиано и гитаре. Играть одно и то же? Опять не то. Сел за компьютер и тут же встал обратно: смотреть на экран так долго совсем не хотелось. Покрутил гантель в руке, посмотрел на велосипед на балконе. Нет, это все тоже было не по мне.
Что же такое можно было делать в пятисекундном повторении вечно, чтобы оно не надоело? У меня был целый месяц подумать. Наблюдатели предупредили нас заранее о том, что программа слежения за планетой сворачивается, что у них недостаточно ресурсов, финансирования, и чтобы сохранить хоть какие-то наши жизни, перейдя на минимальный режим энергообеспечения, им придется переключить нас на уровень более короткого зацикливания. Может быть, они сказали, когда-нибудь через много тысяч лет им удастся вернуться к нашему проекту, и они нас разциклят, а пока…
- Котик, иди, посиди с нами, - крикнула мне жена из гостиной. – Осталось всего пять минут. Я хочу, чтобы ты держал меня за руку, когда это произойдет.
Я сел рядом с ними, взял жену за руку. Но я чувствовал, что должен придумать что-то более интересное. Я вытащил из кармана телефон и зашел на страницу своей виртуальной подружки. В последнем пятисекундном ролике, который она разместила, крупным планом было видно только ее улыбающееся лицо, а что она при это делала, оставалось непонятным. Я отбросил телефон в сторону и стал ждать. Родные заерзали, начался отсчет. Десять, девять, восемь… Я вскочил с дивана, все еще надеясь что-нибудь придумать в последний момент… Семь, шесть, пять… Я метался из одной в комнаты в другую в поисках вдохновения… Четыре, три, два…
И тут я споткнулся о порог и упал на пол, попытался подняться... Затем тут же неестественным образом снова споткнулся, снова упал, снова споткнулся, снова упал… Краем глаза я видел обеспокоенное лицо жены.
Я так и не успел ничего придумать…
Жаль было зацикливаться таким дурацким образом. Я подумал, что было бы лучше, если бы я просто сидел и ничего не делал. Пока тело совершало подъемы и падения, я продолжал оставаться в незацикленном сознании, все еще не понимая, было ли это благом или же проклятием.
Прошло несколько тысяч лет.
И когда нас расциклили, первое, что сделала жена, это бросилась ко мне, еще не успевшему встать с пола. Я напрягся, ожидая, что она начнет избивать меня ногами. Но она помогла мне встать, крепко обняла меня и прошептала в ухо:
- Как же я тебя ненавижу, мерзкий, отвратительный, эгоистичный зайчик.

Смерть предателям

После этого закона все встали на свои места. Правда, население страны уменьшилось на четверть, и собиралось еще сократиться.
За супружескую измену теперь карали смертной казнью. При этом наказывали только  мужчин, перед казнью их мучительно кастрировали, и одновременно подвергали моральному унижению, выставляя на суд общественности визуальные доказательства измены.
Женщина считалась слабым неразумным существом, даже если она была инициатором адюльтера, ей все прощалось.
Так что теперь почти никто не мог уйти от наказания. В каждого гражданина достигшего совершеннолетия был вживлен чип, который сообщал системе контроля о сексуальных правонарушениях своего носителя.
Если раньше измена была некрасивой возможностью что-то понять в себе, осознать и вернуться домой обновленным, то теперь разбираться в себе приходилось более сложными интровертированными способами.
 - Но разве можно заставить человека любить насильно? – возражали противники закона.
- Разведись и женись на своей новой избраннице, - отвечали им.
- Но это можно делать не больше трех раз по новому закону, - ныли возражавшие.
- Да, не больше трех раз. А потом будь добр – остепенись или умри.
Народ тут же нашел выход: не жениться вовсе. Нет обязательств - нет ответственности. Но ловкая поправка в закон не дала народу расслабиться: имеешь сексуальные отношения - женись. Отказываешься – кастрируют после третьего предупреждения.
Так что всё, ребята. Больше никаких стишков чужим бабам, переходящим в дела. Никаких инфарктов, инсультов и венерических заболеваний. Никакой левой романтики, если она потом трансформируется в интимные отношения.
Мне в этом плане повезло. Я если бывал иногда романтичным, то только на виртуальном уровне. Хотя ярые сторонники закона настаивали на его ужесточении в этом плане: так чтобы и неприличные мысли о чужой даме тоже считались изменой. Пока же я был в безопасности. Имея прекрасную жену под боком, я писал трепетные послания несуществующим дамам, тем самым невинно удовлетворяя свою потребность в изменах.
Жаль, конечно, было всех кастрированных и казненных несдержавшихся. Но что поделать: закон есть закон.

Для себя

- А помнишь, как все это начиналось? В этом была даже своя прелесть…
- Если я не ошибаюсь, для нас все началось с того художника, который рисовал твой портрет, а когда вручил нам его, вместо изображения моей прекрасной девушки на листе картона, я увидел лишь усатого морщинистого дядьку.
- Да, да, а потом мы пошли перекусить, и отовсюду нас гнали: персонал кафе сам объедался за столиками,  ни с кем не собираясь делиться.
- А потом мы сели в такси, и водитель отвез нас к себе, объясняя это тем, что ему надо домой.
- Хорошо, что мы вообще целыми доехали. Помнишь, какой хаос начался на дорогах? А потом ты чуть не подрался с киоскером, который не хотел продавать тебе газету, заявляя, что еще не успел ее сам прочитать. Но ты все-таки добился своего…
- Автор каждой статьи писал только о себе любимом: какие у него прыщи появились, сколько волос выпало с головы, сколько пыли у него в пупке накопилось, расследовалось, кто бросил зубочистку в его раковину, почему у него треснул зуб и много другого интересного там было с фотографиями и подробными описаниями.
- Сначала это было даже забавно. Оркестр играл перед пустым залом, не желая впускать туда чужих, каждый выбирал ту мелодию, которая ему нравилась. Строители решили строить квартиры только себе. Повара готовили только себе. Дворники убирали только территорию у своего подъезда. Грабители грабили только себя, а насильники только себя насиловали. Врачи выдавали всем свои собственные диагнозы, если вообще их выдавали. Контроллеры контроллировали только себя. Машинисты гнали поезда туда, куда им вздумается. Самолеты летели туда, куда мечтали улететь пилоты.
- Тогда эго-заражение перестало выглядеть забавным. Оно превратилось в мировую шизофрению. «Моя свобода начинается и заканчивается везде», - так они рассуждали. В итоге, мы оказались без электричества в городе объятом пожарами, превратившемся в ад. Началась бойня за ресурсы. Каждый думал только о себе, его не волновали даже близкие.
- Их уже невозможно спасти. Они превратились в ультра-эгоистичных монстров, способных на все ради своего выживания.
- Может быть, все-таки они когда-нибудь одумаются, и эта черная пелена спадет с их глаз…
- Вряд ли мы успеем это увидеть. Они уже почти сломали нашу дверь своими топорами. Сейчас они ворвутся и сожрут нас… А я люблю тебя.
- И я люблю тебя. И поэтому так просто я им тебя не отдам.

Фанатка

Она была обычной молодой звездой с полумиллионной армией подписчиков в сети. То ли певицей, то ли актрисой, то ли художницей, то ли ведущей, то ли просто милым человеком. Она была не очень-то общительной: на бесчисленные комментарии своих поклонников она предпочитала не отвечать, тем самым вызывая в них еще большее благоговение перед своей персоной. Выставляя в сеть очередную свою фотографию или видео, она получала фейерверки восторженных отзывов, перемежавшиеся с рекламой сумок, салонов и сайтов.
И так могло продолжаться и дальше, если бы однажды в голове звезды не произошла революция. Как-то утром, пробегая глазами по приправленным смайликами комментариям к своему очередному яркому посту, она вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать больше обо всех этих людях, написавших отзывы. Вскоре она стала подписываться на их страницы, стала комментировать их движения в сети, задавая вопросы об их жизни, работе, учебе.
 Например, став поклонницей двенадцатилетней школьницы из какого-то поселка на окраине страны, молодая звезда каждый день следила за новыми постами девочки, выясняла, какие оценки та получила и когда начнется четвертая четверть. Даже родители не проявляли к своей дочери столько интереса, сколько его было в новоиспеченной поклоннице.
А так как у звезды было очень много подписчиков, фанаткой которых она сама стала с недавних пор, то все свое свободное время она проводила, просматривая новые посты своих героев и оставляя комментарии к ним.
Подростки, ставшие кумирами ослепительной звезды, ясное дело, пребывали в тяжелейшем шоке от такой трансформации. Многие не верили в такое счастье и считали, что их преследуют фэйки, пока не выяснялось, что к их жизни проявляет интерес сама звезда. Немного портило картину лишь одно: кумиры быстро узнали, что они отнюдь не единственные, что звезда сходит с ума по тысячам и тысячам таких же оболтусов, как и они.
У самой же звезды дела на подписном фронте были не так хороши. Когда подростковая общественность пришла в себя после такого нокаута, со страницы девушки начался массовый отток подписчиков. Кому нужна такая звезда, которая сама тащится от многих тысяч известных лишь ей одной неизвестных. Но даже те, кто отписались от нее, все равно продолжали ее волновать, и она не уставала следить за их жизнью.
Все свои деньги она тратила на поездки по миру, стараясь попасть на мероприятия, в которых участвовали ее пубертатные кумиры. Будь то концерт в музыкальной школе или спортивное соревнование во дворце пионеров какого-нибудь маленького городка, она тут же всё бросала: съемки, репетиции, запись, и ехала, ехала, ехала, чтобы поддержать своих звезд. Часто она не успевала, опаздывала. Ведь невозможно было угнаться за всеми. Но она помнила их всех, знала не только их имена и, как они выглядят, но и то, чем они живут. С такими знаниями ее легко могли бы взять работать в АНБ. И так, наверное, и случилось бы, так как у нее совсем не осталось времени на собственную самореализацию…
Но однажды, проснувшись в облепленном клопами гостиничном номере очередного заваленного снегом городка, она вдруг поняла, что что-то в ее жизни происходит не так. Она вспомнила ту девочку, которой накануне вручала цветы. У девочки совсем не было голоса, и ее давно уже надо было гнать из музыкальной школы, но для молодой звезды это не имело значения, она была влюблена в ее личность. Хотя и личность-то, надо сказать, была довольно серой и неинтересной. Но для молодой звезды…Нет, теперь почему-то это становилось важным.
И в то утро она поняла, что больше не будет ездить на все эти дурацкие мероприятия, что все эти ухмыляющиеся подростки ее по-настоящему достали. Что хватит унижаться, и пора заняться собой.
И все вернулось на круги своя. А тот период впоследствии она вспоминала, как дурной сон. Когда ее звездная мощь восстановилась в глазах общественности, многие вспыхнувшие и тут же погасшие кумиры вспомнили о стихах, которые она им писала, о ее странных поездках по тьмутараканям страны, да только было уже поздно. Она их всех забыла.
Ну, не совсем всех. Был один подросток преклонного возраста, которого она все никак не могла забыть, как ему оно казалось.

Дань

- Этого мало, - он указал на пирамиду из дымящихся коробок в гостиной. – У тебя был целый месяц, чтобы накопить то, что мне нужно. И на что ты его потратила?
- Я старалась, как могла. Ты же знаешь, когда наступает время тьмы, я пытаюсь собрать самый большой урожай.
- Это ты называешь «большим урожаем»? – он подошел к одной из коробок, открыл ее и намотал на палец черную субстанцию, своей формой напоминающую спагетти. – Здесь не больше тридцати килограммов черноты. В день по килограмму? Ты издеваешься? Ты должна производить в три раза больше.
Гость попробовал черное спагетти на вкус.
- И вкус у нее, как у стухшего кальмара, а должен быть, как…
- Мне мешали полностью погрузиться, отвлекали. Я выгоняла их, говорила, что мне надо побыть одной…
- Опять эти друзья. Не надо перекладывать на них ответственность. Ты виновата, и только ты, в том, что черноты недостаточно. У нас был договор: ты поставляешь мне черноту, я даю тебе забытьё, - он вытащил из внутреннего кармана металлическую бутылочку, и потряс ею в воздухе. – Или, может быть, тебе оно больше не нужно? Может быть, твои друзья его заменят?
- Нет, нет, оно мне очень нужно! Прости меня, я буду стараться. Я сделаю столько мрака, сколько ты пожелаешь. Вот, смотри…
И она, упав на ковер, встала на четвереньки и принялась изрыгать из себя липкую червеобразную субстанцию. Черные макароны комьями вываливались из ее рта, недолгое время извивались на полу, а потом смиренно замирали.
Несмотря на полуденное время, она все еще была в пижаме. Она знала, что сборщику нравился этот наряд, поэтому не старалась никак себя приукрасить перед его приходом. Чем более депрессивным был у нее вид, тем меньше упреков она могла получить от него. Но в этот день он был недоволен куда больше, чем обычно. И у него на то были причины: весенняя хандра в этом году не задалась. Ее прерывали новые знакомства и отношения. Можно было попытаться все разрушить, как в прошлый раз, и, тем самым,  перевыполнить план, но ей не хотелось этого делать. Впервые за несколько лет ей снова хотелось жить. Хотя выбраться из зависимости от забытья, этого страшного наркотика, она так и не могла.
«Только бы мой друг не пришел сюда сейчас, - думала она, исторгая все новые и новые клубки черноты. – Забирай эти коробки и убирайся…»
- Где ты была раньше? Что ты сейчас сможешь сделать в последний момент? У нас недоборы во всем квартале. Я пожалуюсь на тебя боссу, а сегодня уменьшу вознаграждение в два раза.
- Нет, не делайте этого! Мне и той дозы едва хватало…
- Сколько потрудилась, столько получила.
Он сходил на кухню и вылил половину содержимого фляжки в раковину, затем вернулся к ней, и отдал ей остатки забвения.
В комнату вошли хвостатые грузчики и принялись выносить коробки вниз. А она так и стояла на полу на четвереньках, собирая в пакет свежую черноту. Когда все коробки были перенесены, сборщик с пакетом мрака в руках успел лишь начать свою прощальную назидательную речь…
- И чтобы в следующий раз…
  Но тут же оказался на полу рядом с несчастной, получив мощный удар в челюсть.
- Что здесь происходит? Как ты посмел… - ее друг накинулся на сборщика с еще большим энтузиазмом.
- Не надо! Не пинай его. Пусть он уходит.
- Тогда ты мне объясни, кто это?
- Это долгая история. Потом. Просто отпусти его. Что же теперь будет… Уходи, я должна стараться…
- Но я только пришел. Кто этот человек с черным лицом?
- Это не человек… Неважно… Забудь… Где она?
Она подняла флягу с пола, открыла ее и сделала глоток.
- Что это ты пьешь?
Она села на диван, ее тело расслабилось. Гостиная и ее друг исчезали, их место занимала большая теплая и шумная утроба, в которой она парила, забывая о долгах, слабости и боли.

Коррупция в психике

- Дело в том, батенька, что ваша психика коррумпирована. Поэтому вы и не успеваете или у вас не хватает сил на некоторые проекты.
- Это как понимать?
- Берите аналогии из жизни. Те структуры, которые занимаются управлением вашей личностью, принимают решения по поводу того, как и что вам делать в жизни и как себя при этом чувствовать, несут свою миссию. Но при этом они тоже хотят жить хорошо. И часть ресурсов, которые они могли бы направить на развитие вашей личности, они используют для себя любимых. А раз несут они вполне тяжелую ношу, ведь управление психикой, а тем более вашей - дело не простое, то они считают, что вполне заслуживают все эти психологические дачи, земли,  квартиры, яхты.
- А они не могут озлокачествиться и стать опухолью?
- У вас такого быть не должно. Хотя у некоторых такое случается. Эти структуры относительно безобидные в вашем случае. Вам просто постоянно недоливают пива в бокал, примерно - одну треть. Но две трети у вас остается. Радуйтесь тому, что есть. Так и они говорят.
- Погодите. То есть, я недополучаю целую треть психических ресурсов? Их съедают эти ухмыляющиеся психоуправленцы? Но ведь с этим надо что-то делать. Надо взять их за жабры и разобраться с этими поганцами.
- И что дальше? Их место займут такие же, но, возможно, они будут брать себе  уже не одну треть, а две трети. Или это могут оказаться довольно честные, но абсолютно бездарные структуры, которые, в итоге, сведут вас с ума своими недальновидными решениями. Так что – что есть, то есть. Да, некрасиво. Да, неприятно. Да, хотелось бы идеального, чтобы и работал хорошо и не брал лишнего себе, кристально честного в верхних эшелонах вашей психики. Но будьте реалистом. Сейчас вы – в переделах нормы, и это уже неплохо.
- И что же? Смириться с этими клещами в моей голове?
- У вас с ними негласная договоренность: вы – их не трогаете, они не сводят вас с ума. И, учтите, они отнюдь не паразиты. У вас с ними – симбиоз, хотя может быть, не очень красивый. А разрушите его, пожалеете. Хотя отдельные зарвавшиеся и обнаглевшие структуры можно и почистить. Но без излишнего энтузиазма.
- Спасибо, доктор, за консультацию.
- Кто вам сказал, что я доктор? Я всего лишь часть вашей психики.
- Какая часть? Откуда? Сверху?
- Это конфиденциальная информация.

Раздвоение

- Я больше так не могу, - сказала она, расстегивая свою блестящую молнию.
- Остановись! Ее запрещено трогать… Так ты развалишься на две части.
- Ну и пусть, - она продолжила раздваиваться. – Чем терпеть эту постоянную войну внутри себя, лучше моим частям разойтись по сторонам.
- Но это будешь уже не ты…
- Тебя любит левая сторона. Ее ты и получишь. А правая сторона пусть идет к тому, которого любит правая. Так ведь будет лучше? Или я тебе не нравлюсь такая?
- Всё это очень странно. Зачем ты делаешь это так резко?
Ее отделившаяся правая сторона молча заковыляла к выходу, а левая облокотилась на меня:
- Не волнуйся, это терпимо, - она поймала мой немигающий взгляд на своем окровавленном боку. – Зато больше не будет никаких мучений. Останемся только ты и я, и никто не будет нам мешать.
- Ты забываешь о том, что я все еще целый. Тогда и мне придется раздваиваться…
- Так сделай это,- она коснулась моей молнии на груди, но я схватил ее за руку.
- Нет!
- Не бойся. Это не очень больно. Нужно немного потерпеть. Зато потом будет гораздо легче. Не останется никакого конфликта. Твоя левая часть уйдет к своей любимой, а правая – останется со мной. Это будет справедливо.
Вскоре она уговорила меня, и моя левая половина ускакала из гостиничного номера к себе домой - к жене, а ее правая сторона вернулась к мужу.
- Они ведь тоже вынудят своих избранников раздваиваться… И куда тогда денутся ненужные половины?
- Это уже не наши проблемы. Главное то, что теперь мы вместе. Давай, соединимся, пока еще разрез свежий.
Моя правая часть склеилась с ее левой частью. Я был выше ее почти на двадцать сантиметров, поэтому фигура получилась не очень-то гармоничной: одна нога была короче другой и висела в воздухе, не доставая до пола, тело скособочилось, одна грудь была намного больше другой. Да и лицо получилось какое-то странное, наполовину ухоженное, наполовину небритое.
- Каким же уродом мы получились! - воскликнул я, когда мы доковыляли до зеркала.
- Ничего, привыкнем. Зато теперь мы одно.
- Что-то мне вся эта затея не очень нравится…
- Почему ты все время ноешь? Теперь уже поздно что-либо менять.
Я взял ножницы и попытался срезать ее длинные волосы, так чтобы хотя бы наша прическа выровнялась, но она остановила мою руку:
- Не надо, лучше ты отрасти свои, мы покрасимся и завьемся. Я не собираюсь ходить стриженной под мальчика.
Наверное, она была права: длинные волосы частично скрыли бы наше безобразие.
- Я иду в ванную,- сказала она, и мне пришлось следовать за ней.
Через полчаса мне уже хотелось поскорее оттуда выбраться, но ей нравилось пребывать в воде часами, полируя пятки, намазывая себя и теперь уже меня различными кремами. Потом она облачила нас в розовый халат и пила чай с этим ужасным имбирем, который я ненавижу. Но это было только начало.
Когда мы начали одеваться, у нас возник нешуточный спор. Она настаивала на юбке, но джинсы, к счастью, победили. Однако мне пришлось смириться с ее дамским пальто, бюстгальтером, набитым тряпками на моей стороне, ее блузкой в блестках, и, самое ужасное, с каблуками. Впрочем, на улице я быстро сломал свой каблук, когда, подволакивая ногу, зацепился за трещину в асфальте.
Нам надо было идти на работу. Но возник вопрос: на чью работу нам идти. Она настояла на своем автомобильном салоне. Мы не пробыли там и получаса, как нас уволили. Тогда мы поехали на мою работу в банк, и реакция начальства была такая же.
- Они ничего не понимают в любви, - говорила она, когда мы шли по улице, глядя на шарахающихся от нас прохожих.
- Может быть, не стоило все-таки нам это делать?
- Стоило. Мы привыкнем, и они привыкнут. Найдем новую работу, построим новую жизнь. Главное то, что мне теперь хорошо с тобой.
Сначала, когда люди стали находить в своих почтовых ящиках эти странные квитанции, они решили, что это была чья-то неудачная шутка. Но квитанции продолжали приходить, а потом квартиры посетили вежливые сотрудники новой службы.
Абсолютно бесплатно они предлагали каждому жителю прибор для учета количества движений. Это был маленький пластмассовый кулон, который нужно было носить на шее. Так же работники СКД просили подписать определенные бумаги, а отказ от подписи указывал на согласие по умолчанию с написанным. Это был весьма любопытный документ: например,  за отказ от ношения счетчика можно было сначала получить существенный штраф, а при невозможности его уплаты индивиду грозила утрата конечностей.
Когда общественность закипела и начала проверять законность нововведения, оказалось, что все необходимые процедуры были соблюдены. Инициатором этого закона было либеральное крыло, изрядно подбитое к тому времени. «В кои веки мы дали им провести в жизнь хотя бы один проект, так пусть скажут нам «спасибо», - говорили депутаты в парламенте. – А народ давно уже изнывает от отсутствия контроля в этой сфере, совершая слишком много лишних движений».
С тех пор граждане стали экономить свои движения. А те, у кого это не получалось, попадали в очень неприятные ситуации. Богатеи, казалось бы, должны были, как и раньше, жить припеваючи. Но это было не так, потому что те, кто добывали им богатства, не могли себе позволить столько движений, и, в результате, эти движения приходилось оплачивать работодателям. Состояния отдельно взятых буржуев таяли, зато государство становилось все более могущественным, неизбежно скатываясь к диктатуре справедливости.
Сначала люди возмущались, а потом оценили нововведение. Больше не нужно было работать сверх нормы, не нужно было жить на две, три и так далее семьи, не нужно было иметь невыгодные привычки и хобби, не нужно было ничего лишнего. Труднее всего было свыкнуться с контролем движений активным, энергичным людям; многие из них, в итоге, стали инвалидами; а так же - детям, которые не могли жить без многочисленных движений, даже несмотря на всеобщую телефоно-планшетизацию их сознания. Для них выпускались специальные таблетки седативного характера.
Тот, кто много работал, тот много и платил за это. Исключение составляли чисто интеллектуальные виды деятельности, не требующие большого количества движений. Многие предприятия закрылись. Люди сидели дома, стараясь не двигаться сверх нормы. А тарифы постоянно повышались…
Люди в массовом порядке полнели, быстро набирая вес. Вскоре его средний показатель был на уровне 120 кг.
Тогда-то я и встретил ее. Несмотря на жировые доспехи, она все еще была прекрасна. Да и я, надо признать, уже был не тем худеньким юношей, как раньше, и весил под 150. Когда мы поняли, что нужны друг другу, мы поступили так же, как и многие влюбленные в то время: отказались от всех прогулок под луной, путешествий, походов в кино, театр, и прочих движений. Мы сразу легли в кровать под телепанелью и провели там несколько недель, стараясь и там не слишком-то много двигаться. Разговаривать много тоже не хотелось, ведь когда ты открываешь рот, ты совершаешь микродвижения, за которые надо платить. Поэтому мы тихо лежали, держа друг друга за руку, и смотрели телесериалы.
Иногда по несколько дней мы не выходили в душ или туалет, наполняя тазы под собой. Когда вонь стала нестерпимой, мы решили пожениться.
А страна к тому времени превратилась в моржовое лежбище. Между одутловатыми тушами шныряли, пожалуй, лишь только работники службы контроля движений, проверяя показания счетчиков движений.
Мы так и не смогли никого родить. Слишком много ценных движений требовал этот процесс. Да и я уже был совсем болен, обладая на фоне ожирения целым букетом болезней, начиная с диабета и заканчивая геморроем. Через пару лет семейной жизни я весил уже больше 200 кг., и не мог поднять свою задницу с кровати. Жена еще могла это сделать с собой. И кое-как пыталась кормить меня, старалась ухаживать за мной, но я неизбежно подыхал, как и многие миллионы сограждан.
А потом вдруг что-то сломалось во мне. Я плюнул на контроль движений, начал голодать, худеть и приводить себя в порядок. Когда я уже смог встать с постели, мой почтовый ящик был завален письмами от СКД с сообщениями о просрочках и штрафах. Когда я в первый раз за несколько лет вышел на улицу, ко мне подъехала скорая, и меня увезли в больницу. Вернулся я оттуда без одной руки. Это была плата за сопротивление. Но я не сдавался. Я продолжал двигаться, пытаясь бегать, насколько мне это позволяло 130 килограммовое тело. Тогда они отрезали мне вторую руку, но я продолжал бегать по пустому стадиону. Они отрезали мне одну ногу, потом – вторую. На этом пришлось прекратить мои спортивные занятия, и я занялся рисованием; держа кисть в зубах, я целыми днями мотал головой у мольбертов, которые мне заботливо готовила жена.
Сегодня они собираются отрезать мне голову; пока не знаю, чем буду заниматься после этого, но что-нибудь придумаю.

Эдем

- Как тебе этот райский сад? Ты ведь в райском саду, правда?
- А? Что?
- Просыпайся уже. Я спрашиваю, как ты себя чувствуешь в моих владениях?
- О, мне очень хорошо здесь…
- И все? Это все, что ты можешь сказать обо всех этих вечнозеленых диковинных деревьях, которые я вырастила для тебя, в тени которых ты так сладко спишь? Это все, что ты можешь сказать о тех танцующих цветах, которые я посадила и орошала своими слезами, пока тебя не было? Это все, что ты можешь сказать о теплом ветре, который я приручила и превратила в твое одеяло? Это все, что ты можешь сказать об этом уникальном Эдеме, который открыт только для тебя?
- Прости, что я не умею так красочно описывать свои чувства. Мне здесь очень нравится. Мне здесь снятся хорошие сны и фрукты очень вкусные. Можно я еще немного посплю?
- Нет. Вставай. Мне надоело то,  что ты все время валяешься под моими деревьями и мнешь мои цветы. Пойдем, я покажу тебе кое-что другое.
- Но мы ведь уже гуляли по саду вчера.
- Это было месяц назад.
- Здесь нет времени… Можно я?
- Вставай, я сказала!
- Хорошо, хорошо. Что ты хочешь мне показать?
- Дойди до того симфонического водопада. Справа от него, за зарослями малины в скале ты увидишь пещеру. Войди в нее.
- Иду…Раньше я ее здесь не видел.
- Она всегда была тут. Заходи. Ну как тебе?
- Мне дальше идти? Я не хочу раздавить их. Их здесь так много ползает…
- Ты не боишься змей?
- Твоих - нет. Попроси их освободить мне дорогу… Дальше очень много паутины, мне придется рвать ее…
- Ты не боишься пауков?
- Твоих – нет.
- Тогда иди дальше. Там, в глубине пещеры есть кое-что пострашнее.
- Здесь, конечно, мрачновато. Но это же часть тебя. Там где свет, там и тень. Так что все нормально.
- Ты почти пришел. Видишь те черепа и скелеты? Знаешь кто это?
- Нет.
- Это мои бывшие.
- И что?
- Они побывали в этом саду до тебя. Спали в тени моих деревьев, ели мои фрукты и ягоды, топтали мои цветы, рвали мой ветер. Разве тебе не обидно, что ты здесь не первый?
- Да мне как-то все равно. Но, признаюсь, мне хотелось бы оказаться здесь последним.
- Разве ты не боишься стать таким же, как они?
- Тебе решать. А что это за тени на стенах?
- Это мои слуги.
- Зачем они приковывают меня к стене?
- Они будут пытать тебя. Пока ты не сознаешься.
- В чем?
- В чем-нибудь.
- Ладно.
- Ты слишком идеальный. Неужели тебя совсем ничего не пугает, не раздражает в моем мире?
- Ничего такого мне не приходит в голову. Мне всё в тебе нравится.
- Посмотрим, что ты скажешь, проведя год в этой депрессивной пещере.
- Если здесь время течет так же как в Эдеме, это будет быстро.
Прошел медленный год.
- Ну, как тебе здесь?
- А? Что?
- Ты все еще хочешь остаться?
- Конечно, здесь немного иначе, чем там – снаружи. Но я уже привык к твоей зловещей пещере. Мне нравится здесь.
- И боль, которую тебе причиняют мои тени, тебе тоже нравится?
- Да. Я готов ее терпеть.
- Ты – обманщик. Я все равно тебе не верю. Снимите с него кандалы и отнесите в мои покои. Ты ведь никогда еще меня не видел, слышал только голос. Теперь ты сможешь рассмотреть меня.
- Я так долго этого ждал…
- А вот и я. Что скажешь?
- Ты прекрасна.
- О боже! Ну, когда же ты скажешь хоть что-нибудь нормальное!? Посмотри на меня, неужели я не безобразна?
- Безобразна. Но в этом твоя прелесть. Мне не важно, как ты выглядишь. Точнее, важно, но твой голос для меня имеет куда большее значение.
- Я должна съесть тебя. Хотя и не люблю сладкое. Прощай, мой друг.
- Предпочту за честь  оказаться у тебя в желудке.
Ее огромные челюсти схватили его, затем она недолго занималась пережевыванием, пытаясь осмыслить странный вкус своего избранника. Но так и не сумев его распробовать, выплюнула то, что от него осталось на усыпанный костями пол.
- Ты не такой, как они. Сегодня, так и быть, я отнесу тебя обратно в Эдем. А завтра мы продолжим испытания, хорошо?
- Конечно, как тебе будет угодно. Мне нравятся твои испытания, - ответил комок расплавленной пластмассы и проводов.

Медвежатница

- Я хочу этот сейф.
- Но его еще никто не смог открыть.
- Поэтому я хочу его. Вы сделайте свою работу - доставьте его ко мне. А я –сделаю свою – вскрою его. И мы поделимся сокровищами.
Через неделю в ее особняк привезли черный куб метр на метр. Было непонятно, из какого он был сделан материала. Это было что-то среднее между металлом, камнем и деревом. У него не было двери, никаких ручек и механизма для набора шифра. Ничего. Только гладкая матовая теплая поверхность.
Прошла неделя.
Ящик не открывался. Она сломала об него множество своих инструментов, но просверлить или пробить отверстие не получалось.
Она перепробовала все варианты макияжа. Смотрела на него с полуоткрытым ртом, смотрела с закрытым ртом, игриво улыбалась, печально позировала. Ничего не помогало.
Она перепробовала все возможные наряды или варианты их отсутствия. Бесполезно. Сейф не открывался. Бесчувственным черным кубом он стоял посреди ее мастерской и не подавал никаких признаков жизни. Она водила туда подруг, любовников, врагов. Читала ему стихи и прозу. Пела песни. Пыталась его разозлить, рассмешить, заплакать, заставить ревновать, игнорировала его. Но тот не реагировал.
И однажды она сдалась.
- Забирайте его. Я не могу его вскрыть.
- Но раньше ты вскрывала все сейфы.
- Я все перепробовала. Возможно, там ничего нет, и это только кусок неизвестного нам материала.
- Но куда нам его деть? Мы не можем его вернуть.
- Выбросьте в океан. Там ему и место.
Ее сообщники забрали ящик.
Но на следующий день он почему-то снова стоял в ее мастерской. Она пыталась еще несколько раз от него избавиться, а потом смирилась с его возвращениями.
Она так и не смогла его открыть. И он стал частью интерьера ее дома. Она ставила на него вазы с цветами. Ей казалось, что цветы живут дольше именно в этом месте.
Когда ее арестовали и посадили в тюрьму, черный ящик оказался в камере, рядом с ней. Несколько сокамерниц видело, как этот странный куб неожиданно открылся. Внутри он был пуст. Она забралась в него, и куб исчез вместе с ней.
С тех пор никто их не видел на этой планете.

Сшитые

Однажды мы с моей женой решили никогда не расставаться. В буквальном смысле. Мы отправились в пластическую клинику, где после долгих препирательств нам сделали то, что мы просили.
Нас сшили вместе так, что мы больше не могли оторваться друг от друга. Мы застыли в вечном поцелуе. Лишь руки и ноги оставались свободными, чтобы мы могли по-разному обнимать друг друга. Большинство не оценило должным образом нашу задумку, и даже осудило ее. Но нам было все равно. Главным для нас было то, что мы теперь всегда были вместе, и никогда не расставались.
Нас предупреждали, что страсть когда-нибудь закончится, что постоянное соприкосновение может привести к неприязни, что иногда хочется побыть одному, что так жить неудобно и так далее. Мы кивали им в ответ, и продолжали целоваться.
Правда, периодически мы, и в самом деле, переживали кризисы, когда нас раздражало общество друг друга. Тогда мы кусались, иногда до крови. А она била меня руками и ногами. И швы трещали. Но это было временное явление. Потом всё успокаивалось и мы, как ни в чем не бывало, продолжали обниматься
Да, надо признать, что первоначальная нездоровая страсть, которая в свое время и побудила нас обратиться в клинику, утихла. Но ее место заняло гораздо более мощное чувство. С тех пор мы стали чувствовать себя целостными. И если бы нас кто-нибудь разъединил, мы почувствовали бы, что утратили половину себя.
По сути, мы превратились в единый организм, который мог жить только в таком состоянии. И умереть он тоже мог только в этом состоянии.
У нас родились дети, которым пришлось привыкать к нашим особенностям. Часть из них решила повторить наш эксперимент, часть - пошла по антисценарию.
Когда мы стали старыми, мы вернулись в ту клинику. Там мы попросили разъединить нас лишь в том месте, где мы целовались. Все-таки в этом возрасте иногда хочется и поговорить нормально.
Нас похоронили в одном нестандартном гробу. А новый мир, в который мы попали после этого, оказался населенным плавающими гермафродитами, так что у нас тут все, как надо.
Никто не был способен остановить ее. Она ела даже, когда спала. Ела, когда пела. Ела во время утренней пробежки. Ела во время уборки. Ела в машине. Ела на улице. Ела, когда ее уговаривали не есть. Ела, когда ее связывали. Ела, когда ее изолировали. Ела, ела, ела.
Проблема была в том, что она ела все подряд – любую органику и любую неорганику. Она могла съесть целый дом и не заметить, пока читала книгу или смотрела фильм. Если она приходила в ресторан, то, в итоге, от этого места не оставалось ничего, даже стен. К счастью, она была вегетарианкой, но за это приходилось платить постоянно возраставшим количеством недоброжелателей. И при всем при этом она была в меру худенькой. Никто не понимал, куда девались те массивы, которые она съедала.
 А за неделю она была способна съесть целый город. И когда исчезло несколько таких городов, и она засобиралась наведаться в столицу, власти забили тревогу. С ней пытались договориться: просили есть только мусор, но она никого не слушала.
Тогда по международной договоренности ее отвезли в пустыню Сахара. Изрядно погрызенный вертолет еще не успел улететь, а она уже ела горстями горячий песок у себя под ногами.
Ничего не подозревавшие участники авторалли подобрали ее в каньоне, сделанном ею же. Вскоре без «Камаза» и голые они сами искали помощь среди барханов. А она медленно, но верно продвигалась на север. Террористы попытались использовать ее, о чем очень быстро пожалели, оставшись без оружия и укреплений.
А девушка шла домой. Она прогрызла уже полевропы, когда я встретил ее.
- Беги, - сказала она мне, когда мы сидели в одном из пражских ресторанчиков. – Скоро здесь ничего не останется. Я – вегетарианка, поэтому стараюсь не есть людей, но иногда случайно кто-нибудь попадает на зуб.
- Я не буду никуда бежать.
- Но ведь я монстр. Зачем я тебе нужна такая? Зачем ты идешь за мной? Или, может быть, у тебя есть тайные планы насолить кому-нибудь?
- Нет у меня планов. Хотя мне нравится смотреть, как ты ешь.
- Ты болен. Впрочем, делай как хочешь, - покончив со столом, она взялась за колонну.
Потолок завибрировал, а я не был в силах сдвинуться с места. Все посетители и персонал давно уже сбежали. А я сидел и смотрел на нее. Еще одна колонна, затем еще одна…
- Нет, я не могу так есть! Ты меня раздражаешь. Не хорошо оставлять недоеденные продукты, но придется из-за тебя, - она перестала грызть последнюю колонну, и резко вышла из почти уже обрушившегося ресторана, захватив входную дверь с собой.
А я, как загипнотизированный, пошел за ней.

Мир для нее

Она начала замечать несоответствия. Видимо, это случилось из-за того, что я стал уделять мало времени обслуживанию этого проекта. Наверное, мне наскучило  этим заниматься. Смотреть на одно и то же каждый день, поправляя едва заметные недочеты. Можно было, конечно, попробовать перевести ее на другой уровень, но сделать это нужно было аккуратно, так чтобы она ничего не заметила. А это требовало новых затрат, больших усилий. Здесь было так хорошо, что вся эта затея нужна была лишь для того, чтобы нам никто не мешал. Оказавшись в рамках проекта, и она почувствовала себя лучше. И я думал, что смогу поддерживать это ее состояние вечно, но… Я все реже следил за ее жизнедеятельностью, все чаще махал рукой на сбои. А они накапливались, становились ощутимыми.
Позавчера, например, вместо ее начальника на работу пришел жираф. Бедняжка терся шеей об стену, а головой разбил стекло третьего этажа, но так и не смог попасть на свое рабочее место. Я поздно смоделировал помощь, и она успела насмотреться на страдания животного. Вчера на второй ее работе кассовый аппарат, за которым она сидела, превратился в игральный автомат, а некоторые покупатели покрылись шерстью. А сегодня она зачем-то решила нарушить свой привычный маршрут, и свернула на улицу, которую я не доделал…
- Теперь я знаю, что происходит, - говорит она мне по телефону. – Я схожу с ума. Прежде жизнь была трудной, я только и делала, что работала на трех работах без выходных и отпусков. Но все это было ради детей, которых я вижу лишь рано утром, когда они собираются в школу, и поздно вечером, когда они ложатся спать; все это ради мужа-алкоголика, который то бьет, то извиняется. Все это ради… Но сегодня на этой кошмарной улице я поняла, что…
- Послушай, ты не виновата, в том, что у тебя такая жизнь, и с головой у тебя тоже все в порядке. Дело в том, что…
- Вчера, когда я мыла пол в зале, у меня была очередная галлюцинация. Люди, которые ходили тут и там, перестали оставлять следы. Но следы, конечно же, должны были оставаться, ведь на улице была такая слякоть. Но я… я перестала видеть грязь… А потом, когда я вернулась домой, я не смогла вспомнить сколько у меня детей, трое или четверо. Я нашла троих, но я была уверена, что раньше их было четверо… Муж, как всегда, валялся пьяный, а свекровь отвечала мне на каком-то непонятном языке, который я не понимала. А сегодня эта улица… Я заглянула в один из провалов, и знаешь, что я там увидела? Парящие в воздухе полупрозрачные тела людей, они все как будто спали. И некоторых из них я узнала. Ты понимаешь меня? Это ведь настоящее сумасшествие, да?
- Нет. С тобой все в порядке. Прости меня, я думал, что твое беспокойство пройдет, если тебя погрузить в эту трудную жизнь. Здесь у нас больше нет таких, как ты, по крайней мере, в этом секторе. Все спокойно спят и видят счастливые сны. Одну тебя мучили кошмары, и ты будила других своими криками. Наш рай оказался не для тебя. И когда я сделал для тебя этот мир, ты затихла.
- Я не понимаю… Я ничего не понимаю…
- Я больше не могу все это контролировать. Проект рушится. Мне нужно спать. Прости, я не смогу больше тебе помогать, мои перламутровые сны одолевают меня, обволакивают, уносят далеко, далеко, далеко…
- Алло, алло…

Третьи лишние

- Ты не видела мою зубную щетку?
- Нет. А у меня расческа куда-то подевалась.
- Знаешь, у меня такое ощущение, что в доме произошли какие-то странные изменения.
- Да, да, как будто некоторые предметы исчезли. Например, куда делся гиацинт с подоконника, я его еще вчера поливала…
- Так. А где моя пена для бритья?
- Ой, я только сейчас заметила, что со стены пропал плакат с Мортеном Харкетом.
- Наконец-то. Ну, поздравляю, теперь нам воду отключили…
- Мой любимый плед! Только что он был здесь, я только отвернулась, а его уже нет…
- А я без тапочек остался…
- Что происходит? Может быть, мы все еще спим?
- Вряд ли. Я читал о таком случае, если у нас то же самое, нам не повезло. Придется много работать…
- Ой! Но это невозможно! Останови его! Пожалуйста, останови!
Они схватились за диван, который медленно и гордо двигался в сторону входной двери.
- Я не могу, он слишком сильный. Закрой дверь!
- Но она…
Входная дверь снялась с петель и многозначительно повисла в воздухе прихожей, затем встала боком, пропуская диван. Предметы уходили молча, ничего не объясняя. Посуда, мебель, книги, тряпки, косметика. И хозяева ничего не могли сделать, чтобы их удержать. Вещи деловито спускались по лестнице, выходили во двор и разбредались в разные стороны.
Когда они сидели голые и подавленные на полу в пустой квартире, она спросила:
- Объясни мне, почему всё ушло, а мусор остался?
- Я читал о подобном случае. Там тоже была пара, а предметы, среди которых она поселилась, деликатно решили, что они третьи лишние, и ушли.
- И что нам делать? У нас теперь ничего нет. У меня даже серьги из ушей сбежали.
- Есть хотя бы эти стены…
Но стены тоже начали двигаться. Аккуратно, чтобы не поранить своих хозяев они уплывали в небеса, обнажая внутренности других квартир. Пол тоже сдвинулся с места. Словно ковер-самолет, он вывез своих шокированных хозяев из многоэтажки, плавно опустился на землю, а затем деликатно выдернул их из под себя, и исчез.
Теперь они стояли, обнявшись, посреди холодного двора, территория которого быстро расширялась. Дома, словно вежливые великаны, отступали по всему периметру. Люди, птицы, кошки, собаки – все они, бросая последний благостный взгляд, уходили. Не прошло и получаса, как пара оказалась в замусоренной пустыне.
Выглянуло солнце, и можно было не мерзнуть.
- Теперь в этом мире остались только ты и я.
- А у той пары, про которую ты читал, так же было?
- Да.
- И чем у них всё закончилось?
- Они построили новый мир.

Нет места

- Прости, что я не могу пригласить тебя к себе в гости. У меня дома совсем нет места. Даже посидеть негде…
- Так не бывает. Всегда какое-нибудь место есть. Сам-то ты ведь как-то там живешь?
- Это трудно назвать жизнью. Я даже сплю там стоя. А дышать приходится через специальные трубы. Видишь вон те окна на четвертом этаже?
- Которые без стекол? Из которых выпирает что-то похожее на вывернутую наизнанку корову?
- Да, это мои окна. Теперь понимаешь? Там не протиснуться…
- Пойдем, и ты мне все покажешь.
- Но…
- Не надо спорить. Ты меня еще больше заинтриговал, я хочу посмотреть.
- Там не на что смотреть. Но если ты так хочешь, хорошо, пойдем.
Мы поднялись на четвертый этаж, подошли к тому месту, где должна была находиться дверь моей квартиры…
- И как же ты заходишь к себе? Если позвонить в звонок, это мясо уберется отсюда?
- Даже не пытайся. А захожу я вот так.
Я отошел от пульсирующей двери на десяток шагов, разбежался и прыгнул прямо в красное мясо, затем, уже изнутри, я протянул руку своей любопытной подруге.
- Давай руку, я затащу тебя внутрь. Только набери воздуха побольше. В прихожей нет вентиляции.
- Я боюсь. Но ладно, раз уж пришла… Как здесь мерзко…Фу, мокро, липко, гадко…
- Не отпускай мою руку, сейчас я выведу тебя в гостиную, там получше.
- Вот почему ты всегда такой грязный…
- Не говори пока, если не хочешь, чтобы плоть попала тебе в рот… А вот и гостиная. Здесь очень узкие проходы, но это лучше, чем ничего.
- Откуда у тебя столько мяса?
- Слишком часто ходил в спортзал.
- Правда?
- Нет, конечно же. Это не мясо, это материя. Она образуется в результате моей мыслительной деятельности, по большей части - бессознательной. А вот эти прожилки – это уже проделки сознания. Но это только предположение. На самом деле, откуда берется эта дрянь в моей квартире, никто не знает.
- Хорошо, что нет костей. И что, так во всех комнатах? И в ванной тоже? Мне хотя бы руки помыть надо…
- Я предупреждал тебя. У меня даже кровати нет.
- И ты вот так стоишь тут, как дурак, часами?
- А что еще делать?
- Надо как-то убрать всю эту гадость отсюда.
- Попробуй.
- Кстати, странно то, что это мясо совсем не протухшее.
- Еще чего не хватало.
- А как пройти на кухню?
- Прямо, потом налево, потом направо, потом налево… Давай, я лучше сам покажу. Что ты задумала?
- А плита работает?
- Нет, нет, только не это…
- Помоги мне найти нож и сковородку.
                                                                              ***
- Я не стану это есть.
- Но ты хотя бы попробуй. Очень вкусно кстати.
- Но мы точно не знаем, что это. Как можно вообще такое класть в рот?
- Лучше мы постепенно съедим это мясо, чем будем жить в нем.
- Логично. Ты сказала «будем жить»? Ладно, дай мне кусочек, я попробую.
- Мальчик, тебе помочь?
- Нет, спасибо, я сам.
- Но ты совсем запутался в этих книгах.
- Ничего, разберусь. Хотя мне, конечно, лучше  не бывать в таких местах. Книги липнут ко мне, как мухи.
- Давай, я сниму вот эти два тома с твоей спины… Вот так. А мне вообще сюда не разрешают заходить. Говорят, что я им всё порчу. А я так люблю запах знаков.
- А мне они нужны для того, чтобы расти. Каждый день я должен прочитывать не менее трех книг: на завтрак, обед и ужин.
- А я не умею читать книги. Я только и делаю, что превращаю их в чистые блокноты.
- Тогда будет лучше, если ты не станешь близко подходить ко мне.
- Да, я понимаю… К нам идут. Сейчас, кажется, начнутся неприятности.
- Девочка! Ты опять к нам проникла! Сколько раз нужно говорить, что тебе здесь делать нечего? Ничего не трогай и уходи, пока я не вызвала охрану.
- Послушайте, тетя, не нужно так кричать на нее. Она ведь ничего плохого не сделала.
- Не сделала!? В отличие от тебя она испортила у нас десятки книг. Уходи в сеть, девочка,  и там делай что хочешь, а наш магазин оставь в покое.
- Ладно, ладно, я ухожу.
- Так ты та самая знаменитая девочка Бэкспейс? Подожди меня. Я сейчас расплачусь в кассе, и догоню тебя…
- Вот так всегда. Отовсюду меня гонят. Вчера меня не пускали в библиотеку,  они даже двери забаррикадировали. И про сеть она зря сказала. После того, как я случайно удалила несколько федеральных сайтов, у нас дома нет интернета, и телефоном мне тоже запретили пользоваться. И из школы меня выгнали за пустые учебники и тетрадки одноклассников.
- Не грусти. Мне кажется, тебе нужно научиться читать. Тогда ты уже не будешь удалять все подряд. Хочешь, я тебя научу?
- Хочу.
- Давай, прямо сейчас начнем. Посмотри, что это тут написано на вывеске? Первая буква «О». Нет, нет, не трогай ее… Ладно, давай, другую попробуем…
Так они познакомились. Он научил ее читать. А она научила его плавать… А что было потом, он не помнил, и как ни старался, вспомнить у него не получалось.
Прошло много лет, и однажды они встретились в том же самом книжном магазине.
Дедушка Текст узнал старушку Бэкспейс лишь тогда, когда вокруг нее засуетились продавцы.
- Простите, простите. Я иногда забываюсь, и стираю лишнее. Вот, возьмите деньги…
- Девочка Бэкспейс!
- Мальчик Текст?
- Помнишь, как мы тут в первый раз встретились?
- Конечно, помню. Пойдем, куда-нибудь зайдем…
- Что тебе заказать? … Знаешь, я очень давно хочу тебя спросить, но не решаюсь. У меня провал в памяти на несколько триллионов знаков. Это период после юности вплоть до сегодняшнего дня. Я ничего не помню об этом времени. Ты случайно…
- Почему тебе нужно постоянно об этом спрашивать? Ты не представляешь, сколько раз я уже удаляла этот вопрос.
- Ты меня стираешь?
- Все эти годы, пока мы живем вместе. Прости, но я так люблю тебя, что не могу не соприкасаться с тобой. А если это происходит, сам знаешь, какая я. Каждый раз я с трудом сдерживаюсь, чтобы не съесть тебя полностью, до самого выхода в печать.
- Но я ничего не помню, что было с нами после…
- После? После мы вместе поступили на филологический факультет, и без твоей помощи я, конечно же, не смогла бы закончить эту учебу. Вскоре мы не заметили, как стали жить вместе. Ты писал статьи и книги, а я работала в отделе цензуры. У нас родились дети: мальчики Энтер, Пробел и Эскейп. Они уже кстати взрослые. Энтер стал большим бизнесменом,  Пробел живет в Гималаях, а Эскейп вечно где-то пропадает. А мы с тобой теперь оба на пенсии. Я, конечно, слежу за собой, но надпись почти стерлась, да и у тебя шрифт стал крупнее, но это все не имеет значения. Мы с тобой часто путешествуем. И я так счастлива…
- Но я ничего не помню.
- Прости. Если бы я могла восстановить твои тексты… Но это невозможно.
- Почему невозможно? Я слышал об одном человеке, кажется, его звали Контрал Зет…
- Мы это уже пробовали. И несколько раз уже прожили свои жизни заново, но это скучно.
- Тогда давай просто наслаждаться этим чудесным кофе, и я буду смотреть на тебя. Только не бери пока меня за руку, хорошо?  Дай мне еще немного времени.

Мертвые рыцари

- Эй, парень, подойди-ка сюда. Помоги старому рыцарю сесть на лошадь.
- Но как вы поедете? Ведь у вас нет головы и рук…
- Это уже не имеет значения. Помоги, прошу…
Я подошел к останкам этого странного воина в ржавых доспехах, и помог ему подняться на лошадь. Пока я привязывал его ремнями, у старика отвалилась левая нога.
- Не обращай на нее внимания. Не поднимай, оставь ее здесь. Спасибо, тебе, добрый человек. Судя по всему, ты держишь курс на дворец.
- Да. А как вы догадались?
- Эта дорога идет только туда и оттуда. Мне посчастливилось отвалиться, а мой старый верный конь все эти годы пасся неподалеку, как будто знал… Я не буду тебя отговаривать. Тысячи рыцарей остались там навсегда. Но, может быть, тебе повезет.
- Почему никто до сих пор не смог победить этого злобного чародея? Неужели он так силен?
- Нет никакого чародея. Но ты сам все увидишь. Кто ж поднимет руку на принцессу…
Он ткнул в бок лошади правым коленом, и оно тут же отвалилось. Но зато лошадь, наконец, сдвинулась с места, и понесла останки мертвого рыцаря в спокойные края.
Я стоял на дороге, обдумывая слова старика. Если он был прав, и дело было в самой принцессе, то это должно было облегчить мои старания по ее спасению. Я просто забрал бы ее из этого заколдованного дворца и отвез бы домой, к отцу. Он бы меня вознаградил, как подобает. А потом предложил бы ее руку и сердце, а тут я бы еще подумал. Мы видели только ее портреты, где, она, конечно же, была очень хороша. Но все знают, как у нас работают придворные художники.
Я сел на своего рыжего осла, и после непродолжительных уговоров тот согласился везти меня дальше. В полях, действительно, послалось много лошадей. Но большинство из них одичало, да и мне мой старый злобный ослик был как-то ближе по духу. День был солнечный, в синем небе я не нашел ни одного облака, и ветер нас почти не трогал, затаившись где-то в высокой траве.
После седьмой или восьмой песни мы встретили еще одного мертвого рыцаря. Когда-то он был юн и, наверное, прекрасен, но разложившиеся ткани лишили его возможности восхищать. У него не было ног, поэтому он просто полз по дороге нам навстречу. Когда мы поравнялись с ним, он поднял голову, которой бороздил землю,  и, избавившись от камней во рту, произнес:
- Беспечный путник, будь так добр, сними с меня эти доспехи. Ты не представляешь, как трудна в них дорога домой.
Я спешился и, стараясь дышать ртом, принялся отстегивать покрытые землей  латы мертвого юноши.
- Можешь взять их себе, мне подарил их отец перед тем, как благословить на этот поход. Что он теперь скажет, когда я вернусь домой…
- Хорошо, что ты хотя бы вернешься. Как я понимаю, большинство осталось там.
- Ты прав. Во дворце ремонтировали окна, меня сняли, а потом забыли использовать в другом месте. И я уполз. Хотя там…
- Ты был окном?
- Всего лишь его частью. Когда я еще был хорош собой, принцессе нравилось меня открывать, дергая за ухо.
- Бедняжка. Желаю тебе успешно доползти до дома. А доспехи твои я оставлю здесь, прости,  люблю путешествовать налегке.
Я забросил латы в замершую траву, сел на осла, и после непродолжительных пререканий мы тронулись дальше.
Я спел почти весь свой репертуар, когда  увидел надвигающуюся на нас груду хрипящих  тел. Пришлось съехать с дороги, чтобы пропустить их. Это были десятки, если не сотни, мертвых рыцарей, многие из которых все еще были скреплены цементом, из-за чего образовывали жуткую массу из торчащих рук, ног и голов. Но все они были счастливы, так как возвращались в родные края.
Я подумал, что у принцессы дела были не очень-то плохи, раз ее дворец начал разваливаться. Это могло означать то, что колдовство теряло свою силу.
К вечеру я, наконец, добрался до цели, пропустив еще несколько мертвых стен. Я застал принцессу у входа в разваливающийся дворец, ругающей своих мертвых строителей. Они даже не дослушали ее до конца, бросили свои инструменты и ушли. А принцесса села на ступеньку, состоявшую из пяти мертвых рыцарей, и заплакала.
Я подсел к ней и сказал:
- Принцесса, не стоит печалиться. Ведь, чем их тут меньше, тем лучше. Зачем тебе такая мертвая жизнь? Поехали со мной, я отвезу тебя домой.
Она вскочила со ступеньки, и в глазах у нее сверкали молнии.
- Да кто ты такой! Да как ты смеешь! Я – великая принцесса мертвого царства. А ты – жалкий крестьянин в лохмотьях. И ты смеешь меня учить чему-либо, смеешь куда-то звать! Да твое место даже не в фундаменте этого дворца, и даже не в его подвале…
- Жаль, принцесса, вас огорчать, но то, что происходит уже не остановить, - я встал, потому что ступенька зашевелилась подо мной, и попыталась ползти в сторону дороги. – Скоро здесь ничего не останется из того, что вы построили. Все расползется по домам. Но это хорошо! Чары, наконец-то, спадут, и вы снова станете доброй милой девочкой с бантиками.
- Я отправлю тебя в отхожее место, где ты будешь… - она запнулась, потому что отхожее место уже тоже исчезало вдали.
Весь дворец распадался на счастливые кусочки. А я пошел отвязывать своего осла от куста. У нее не было выбора. Ей оставалось либо поехать со мной, либо остаться здесь на этих развалинах. Нужно было только немного подождать.
Но тут послышался рев мотора. И на блестящем байке к принцессе подъехал неизвестный мне герой. Он снял свой шлем, снял перчатки,  и сказал принцессе нечто такое, отчего выражение ее лица изменилось, и впервые за многие годы она улыбнулась. А потом она села позади того парня, и они уехали, обгоняя сбегавшие части дворца.
А я сел на своего осла, и без каких либо споров и пререканий тот повез меня обратно - вслед за всеми.

Последний романтик

- Мы изловили почти всех,-  с гордостью докладывал министру мрачных дел его первый заместитель. – Под весенними звездами их можно было брать голыми руками.
- Что значит «почти»? Кто-то еще остался?
- Где-то еще один прячется. Последний.
- Так ищите его. Все сроки уже прошли. На меня давят сверху. А он, пока вы тут медлите, может заразить других. Не мне вам рассказывать, как это бывает…
- Да, да. Как раз этим мы активно занимаемся. Брошены все лучшие силы на его поиски.
- И что? Есть какие-нибудь зацепки? Кто это, вычислили?
- Мы пока не знаем. Он очень тщательно маскируется. Но у нас уже есть кое-что: мы знаем, в кого он влюблен.
- Ищите. И чтобы до конца недели нашли этого мерзавца.
Первый заместитель удалился, а министр встал из-за стола, и подошел к окну.
Полуденное весеннее солнце безуспешно пыталось пробить своими лучами защитный колпак, которым был накрыт город. Благодаря этому чудесному устройству на улицы проникали отфильтрованные лучи, в свете которых  предметы и люди выглядели коричневыми. Там, наверху, можно было регулировать яркость. Весной, чтобы отловить новых романтиков, все вокруг становилось чуть менее коричневым, кое-где, если пристально вглядываться, даже можно было найти какие-нибудь другие цвета. Как правило, такие радужные места оказывались ловушками, в которые попадали, очнувшиеся, и еще плохо соображавшие после зимней спячки, романтики.
Больных романтикой отправляли на лечение в специальные исправительные заведения, откуда через пару месяцев они возвращались вполне нормальными горожанами. Лишь шрамы на головах, еще не успевшие укрыться под волосами, выдавали, откуда прибыли очищенные.
Министр мрачных дел нащупал свой шрам на темени, а затем вытащил из нагрудного кармана коричневого пиджака такой же коричневый телефон. Он снова нашел изображение странной женщины с зовущим взглядом. Оно не давало ему покоя с самого утра.
«Мы же договорились -  не пересекаться. Почему он не стер его? Почему оставил следы? Он хочет подставить меня? Что он выкинет в следующий раз?  Раньше он такого себе не позволял, благодаря чему все еще не был пойман, и  уже несколько сезонов не давал покоя охотникам на романтиков. Но если так дело пойдет дальше, его, а значит, и меня, быстро вычислят. Они уже нашли ее. И, скорее всего, теперь будут использовать в качестве приманки…»
Женщины в этом городе давно уже были стерилизованы в плане способности к романтическим чувствам. Они воздействовали на мужчин, лишь провоцируя в них простейшие сексуальные импульсы. Как правило, они же и сдавали органам городского порядка тех, у кого происходили сбои в порно-чувствах, тех, у кого появлялись неправильные ощущения к своим секс-объектам.
«Почему, она не предает его, как это делает большинство? - думал министр.- Почему позволяет нарушать режим романтической тишины? Значит ли это, что она так же больна, как и я? Мое альтер-эго либо совсем потеряло контроль над собой, либо хотело нечто сообщить…»
Он присмотрелся внимательнее к фотопортрету. За спиной у женщины можно было увидеть часть рекламного плаката, приглашавшего на старый фильм о легендарном охотнике на романтиков. Министр взглянул на часы. Оставалось полчаса до начала.
Кинотеатр находился неподалеку, и министр дошел до него пешком по унылым коричневым улицам. Он сразу узнал ее, когда вошел в зал. Когда свет погас, и начался фильм, она подошла к нему и села рядом.
И это был конец его головокружительной карьеры, ведь за ней наверняка следили.
Он ждал, что она что-нибудь скажет ему. Но она молчала. Уже было ясно, что это была ловушка. Теперь его схватят, и снова отвезут в лечебницу для очистки, будут доделывать то, что у них не получилось в прошлый раз. А что он, его скрытый демон? Зачем он это сделал? Его ведь удалят в первую очередь…
Его словно ударило током, когда она взяла его за руку. Она что-то шептала ему на ухо, но он был так напряжен, что ничего не мог понять.
Черно-белый фильм, который так и остался неоцененным, уже заканчивался, а к ним так никто и не подошел, так никто и не схватил их. К своему удивлению, он все еще сидел в кресле кинозала, а не лежал на операционном столе лечебницы.
Когда они вышли из кинотеатра, город изменился. Исчез купол-фильтр над домами, и вечернее солнце щедро раскрашивало предметы различными цветами. У него было такое ощущение, как будто он попал в свои сны. Ему казалось, что и внутри него все становится разноцветным.
- Ты меня совсем не помнишь? - спросила она у него. - Мы хотели  вытащить тебя оттуда, когда уже стало ясно, что нас вот-вот найдут. Как тебе здесь?
- Я… не знаю, что сказать… А как же он?
- Останется там - на твоем месте, до последнего, – ее лицо на миг стало таким же, каким оно обычно было у него. - Пойдем, у нас остался всего один вечер. Тебе надо успеть многое увидеть.

Трансформация

- Потому что…
- Нет! - прервал меня старик из хижины. – Приходи, как обычно, через тридцать лет.
Он ударил меня палкой по голове, и я отправился искать свежую пару для своего нового тела, немного поболтавшись перед этим в призрачном зазеркалье.
Я уже сбился со счета, сколько раз это происходило. Но всё всегда заканчивалось одним и тем же – гадким старикашкой с клюкой, которому, видите ли, в очередной раз не нравился мой ответ на  его вопрос. Сколько лет назад он мне его задал? Тысячу, две? Не помню. Но с тех пор началось это проклятье.
И как бы я не хотел к нему идти, все дороги, в итоге, вели меня туда – к холму, на одну половину заросшему колючим кустарником, выпившем за это время, наверное, ни одну цистерну моей крови, а на другую половину занятому кладбищем. А на самой вершине стояла та самая лачуга, которую глаза бы мои больше никогда не видели. Чёрт вообще меня дернул познакомиться с этим сумасшедшим дедом. Я тогда заблудился и, еще ни о чём не подозревая, хотел подняться на холм, чтобы осмотреть окрестности. А там такой сюрприз.
Сначала я думал, что мне повезло: дым из трубы давал надежду на обед и сухие тряпки. Поначалу так оно и было. Старик накормил меня горячим супом, пораспрашивал о том, о сём. А потом задал этот проклятый вопрос, над которым я потом ломал не одну голову.
- Дай мне больше времени пожить, - просил я у него. – Может быть, тридцать лет – это еще недостаточный возраст, чтобы ответить на твой вопрос, а?
- Вполне достаточный,- говорил он, беря свою древнюю палку в руки, - отвечай!
Я сам задавал его  тысячам и тысячам людей. И, получая различные ответы, я выбирал те, которые казались мне самыми разумными. Но, стоило мне добраться до холма, как все начиналось с начала.
Иногда я вообще отказывался идти к старику, но тогда меня туда привозили под тем или иным предлогом. Как-то, выйдя из клуба, я сел в такси, желая, чтобы меня доставили домой. И где я оказался? А в другой раз меня подкинула туда скорая. Меня доставляли на вершину холма на осле, в чемодане контрабандиста, на кресле-каталке или просто сбрасывали с вертолета. Как эти перевозчики только не издевались надо мной …
А все ради чего? Тот вопрос подразумевал миллионы различных вариантов ответа. Откуда я знал, какой из них был правильным?
В прошлый раз я решил ничего не отвечать. Решил, буду молчать до последнего. Но старик так больно тыкал меня своей клюкой, что все-таки пришлось  сказать хоть что-нибудь.
Я пытался отбирать у него палку, но, несмотря на свой дряхлый вид, он был силен, как дюжина богатырей.
И вот он в очередной раз меня спрашивает…
А я, зажмурив глаза, отвечаю…
И старик вдруг говорит:
- Правильно.
- Что, что?
-  Молодец, ты, наконец-то, нашел ответ. Поздравляю, а теперь иди домой. Когда ты станешь старым, ты поселишься в этой хижине. К тебе придет молодой человек. Задай ему этот же вопрос, и, если он не ответит, как надо, ты знаешь, что делать.

Весна не для всех

Мне-то оно было не хуже. Изобилие света за окном обычно мешает играть в компьютерные игры. Экран отсвечивает, а постоянно зашторивать окна – это как-то слишком по-вампирски. И нет этого отвлекающего капанья, назойливого птичьего гама и атмосферы пропитанной лишними гормонами.
Но люди как-то быстро занервничали. Прошел, март, потом апрель, и вот уже был май на носу - и ничего не менялось. Лишь темнота и снег оставались прежними. Короткий солнечный всплеск и снова погружение во тьму. Народ хотел получить весну, а ее не было.
И одно дело было бы, если бы эту весну не получил никто. Но, как оказалось, нашлись те, кто уже давно наслаждались переживанием этого чудесного времени года. Как, правило, это были обеспеченные люди, способные выложить за такое удовольствие серьезные суммы. Весна перестала быть бесплатной, и стоила она теперь таких денег, которые обычные работяги и за всю свою жизнь заработать не смогли бы.
Так что получилась очень некрасивая ситуация. Всякие там мажоры, дети богатых родителей, вовсю развлекались, гоняя по сияющим улицам, вдыхая через открытые окна своих спорткаров ароматы весны. А простые люди тут же рядом на тротуарах вязли в сугробах и темноте.
Потом по расписанию было лето, но его тоже надо было покупать. Оно стоило чуть дешевле, чем весна, но и его позволить себе могли не многие. Осень была дешевле раза в два, чем лето. И тут тоненький средний класс, наконец-то, смог поднять голову и раскошелиться. Но для большинства населения и это удовольствие оказалось недоступным. Теперь оно существовало в нескончаемой зиме.
И это, конечно же, не могло хорошо кончится. Тут же нашлись запевалы, кричащие о том, что так жить нельзя, что весной, летом и осенью нужно делиться со всеми. Им пытались вежливо объяснить, что на всех времен года не хватит. Но непонятливые лишь кричали еще громче, выбирая и показывая трудягам изображения самых довольных загорелых морд мажоров.
Через несколько лет сплошной зимы народ взбунтовался. И одним мартовским днем вышел на улицы с лозунгами типа «Верните весну!» и «Долой крокодилов!».
Сначала все было мирно, а затем уже не очень мирно. Богатых посадили на вилы, а их загорелых детей извлекли из спорткаров и закопали живьем в сугробах.
Потом, после победы, попытались натянуть весну на страну. Но правы были те, кто ранее объясняли недовольным, что это не поможет. Весны все равно на всех не хватало. В итоге, ее получили очередные избранные.
Но мне-то оно было не хуже. Ведь изобилие света за окном мне было совсем ни к чему.

Часть чего-то меньшего

Вечером мы с ней весело общались в сети. А ночью за мной приехали люди в масках. Пару часов я пролежал в деревянном ящике багажного отделения частного самолета. Потом еще час провел на заднем сидении джипа между двумя суровыми мордоворотами в костюмах. Пока, наконец, не оказался в той самой лаборатории.
Доктор будучи в маске и окровавленном халате, но в то же время смотрящий на всё добрыми глазами, велел охранникам пристегнуть меня ремнями к холодному столу. Однако я все еще был способен вертеть головой. Поэтому смог разглядеть еще несколько таких же столов, на которых лежали подобные мне привезенные.  У одного из них череп уже был вскрыт, а мозг валялся в стоявшей рядом прозрачной мусорной корзине. Черепом другого парня  доктор вот-вот собирался заняться, машинка уже жужжала у него в руках, а три симпатичные ассистентки стояли рядом в боевой готовности.
Я испугался, что меня стошнит от такого зрелища, поэтому отвернулся. На соседнем столе справа лежал еще не тронутый доктором паренёк с видом голливудского актера, отказавшегося сниматься у Ларса фон Триера.
- Почему мы здесь, вы случайно не знаете? – спросил я у него, стараясь выглядеть непринужденно.
- Это всё из-за… - он назвал имя той, с которой я давеча болтал по видеосвязи.
- А вы тоже её знаете?
Паренёк гордо кивнул, а потом, внимательно осмотрев меня, спросил:
- А вы зачем такой старый ей понадобились?
- Я? Не знаю. Это какая-то ошибка, наверное. А что тут такое вообще делают?
- Делают голема.
- Чего?
- Ну, это такое существо, типа чудовища Франкенштейна. С меня, например, эти люди в халатах срежут лицо, и пришьют его к тому плечистому парню. А мозг ему вставят, снятый у того, маленького, над которым сейчас работают.
- А вон та длинноволосая девушка зачем тогда привязана к столу?
- Не знаю. Из нее тоже что-то вытаскивали. Кажется, это было чувство юмора.
- Так, значит, нас всех тут искромсают ради какого-то непонятного голема? Нет, я, конечно, не против, но…
Паренек не успел ответить. Улыбающаяся ассистентка в халате на пару размеров меньше, чем ее фигура, подошла ко мне и сделала укол, после которого я пришел в себя уже тогда, когда всё было готово.
Теперь я был чем-то совсем другим. Меня, можно сказать, как такового уже и не осталось. Я стал частью чего-то нового и многообещающего. Из зеркала на нас смотрело нечто одновременно большое и нежное с забинтованной головой.
- Бинты можно будет снять через пару недель,- объяснял ласковый доктор своей клиентке, стоящей неподалеку и подозрительно осматривающей меня-нас. – Можете уже забирать его. Вечером ваш герой уже сможет говорить и есть, но первое время не давайте ему слишком много спиртного, давайте выспаться и…
Мое сознание снова куда-то провалилось. Я или то, что от меня осталось, очнулся тогда, когда с меня уже сняли бинты, а сам я сидел с ней в машине. В тот момент повисла пауза в нашем разговоре, как будто все ждали, что я должен что-то сказать, и она тоже напряженно всматривалась в мое-наше лицо. Но я не знал, что говорить. Я вообще не понимал, что от меня требовалось. Будучи не в состоянии сообразить, что от меня отрезали, чтобы добавить в это совершенство,  я просто постарался улыбнуться. И тогда, расслабившись, она продолжила что-то рассказывать, а я опять погрузился в забытье, пока меня  кто-то внутренний не толкнул в бок, и не заставил снова улыбнуться.
Так я понял, что от меня требовалось. Не так уж много, надо сказать. Другие части мне даже завидовали потом.
А потом мы ей надоели. И нас отвезли сначала в големопарк, и чуть позже -  в лабораторию на реконструкцию.
Уже другую хозяйку бесило, как я улыбался, поэтому меня удалили из голема окончательно. Но не совсем. Какое-то время я случайно оставался в одном из компьютеров лаборатории, и тихонько там писал стихи по ночам, пока меня, наконец, не нашли злые админы.

Письмо самому себе

Пока ты, то есть - я, опять не потерял голову, а дело, похоже, снова идет к тому, я хочу написать тебе, то есть – себе, пару важных строк.
Когда весна схватит тебя за хвост, повращает немного над  своей ослепительной головой и закинет далеко-далеко, в мир грез и стенаний, вряд ли ты уже сможешь отнестись серьезно к написанному. Ты, конечно же, решишь, что это всего лишь бред холодного заколоченного сердца. Решишь, что твои чувства превыше всего, что они самые светлые, самые чистые, самые настоящие, самые, самые, самые. А остальные зомбированные дураки пусть тебе не мешают тонуть в бурном цементном море своих страстей. Конечно, конечно, я понимаю тебя, тебе надо успеть наплаваться в нем, пока крутится бетономешалка, и ничего кроме ее шума, ты не хочешь слушать в этот период. Но, может быть, хотя бы краем своего вращающегося глаза ты заметишь этот текст.
Перейдем же к делу. Я хочу донести здесь пару важных мыслей, которые, надеюсь, помогут тебе выбраться из того мира к зиме чуть менее побитым.
Итак, первое, что ты должен уяснить. Все твои романтические увлечения  не имеют никакого отношения к реальности. Даже если ты опираешься на реальные образы, ты всегда влюбляешься только в кого? Только в себя самого. Ты понял это? Только в себя самого! И больше никого там нет! Да, друг мой, ты подобен Нарциссу. Поэтому не зевай и не дай голодным рыбам утащить тебя на дно. Когда ты будешь одурманен иллюзиями и гормонами, тебе будет трудно это понять. «Как же так, - скажешь ты, - вот же она, та по которой я схожу с ума. Я могу назвать ее имя и фамилию». Нет, не можешь. Конечно, ее прототип существует где-то там далеко. Но ты влюбляешься уже в собственную конструкцию, имеющую весьма отдаленное отношение к реальному персонажу.
Просто старайся всегда это помнить, тогда ты будешь чуть менее неадекватен в своих поступках.
Второе, я знаю: даже в том безумном состоянии ты всегда помнишь о том, что у тебя есть любимая жена. И страдая от этого противоречия, которое ты считаешь неправильностью: любить жену и любить свой очередной объект страсти, ты горишь еще сильнее. Я знаю, ты еще ни разу не изменил своей жене за эти двадцать лет. Все твои влюбленности – это всего лишь бред внутри тебя самого, но ты не железный. Противоречия рождают болезни. Ты это тоже уже знаешь. И не должно быть никакого «а, наплевать». Ты понял меня? Ты чуть не сдох прошлой осенью. Помни об этом. Я надеюсь на твой инстинкт самосохранения. А теперь, давай, вперед, к новым безумствам.

Лежебоки

- Как же все-таки хорошо, что наши кровати встретились, - прошептала она мне прямо в ухо, и мой сон о безголовых мятежниках замер.
- Ай, какая ты мокрая! Где же ты лежала?
- На улице снег так медленно-медленно, сказочно-сказочно опускается на наше, надо признать, куда менее белоснежное белье. Я попросила горожанок не спешить, не менять одеяла и простыни так быстро. Он такой пушистый, такой нежный, как ты иногда.  И я играла с ним…
- Я же просил тебя не выходить из дома без меня. Сейчас не самые лучшие времена. Заговорщики готовятся со дня на день нанести удар по нашей постели.
- Они такие глупые, что даже подпилить ножки кровати-моста над рекой нормально не смогли. И я же не виновата, что ты спишь полдня. Вставай уже, лежебока, пойдем лежать на улицу. Там такой чудесный-чудесный снегопад.
Да, действительно, терять уже было нечего. Угли в камине давно уже умерли. И благодаря распахнутому окну, в которое упиралась наша кровать, в комнате было так же свежо, как и на улице.
Я нехотя выбрался из-под одеяла, и быстро шагая по кровати, через три минуты добрался до окна. Здесь наша широкая кровать не заканчивалась, а только начиналась. По другую сторону подоконника она спускалась вниз с четырехэтажной высоты в виде крутой горки, присыпанной снегом. И хотя ее высокие бортики не позволяли нам слетать с трассы при таком задорном спуске, я не очень-то любил этот способ выхода в город, чаще предпочитая пользоваться лифтом-кроватью.
Я смотрел на белые крыши домов, робко прижимающиеся друг к другу там, где мы еще не смогли их снести. Под какими-то из этих крыш затаились мятежники, придумывающие новые злокозненные планы, мечтая нарушить наш счастливый постельный режим. Темницы были переполнены. Пришлось казнить многих невинных ради того, чтобы найти хотя бы часть заговорщиков. Но я до сих пор так и не знал, кто ими управляет.
Пока я смотрел на свой город, я не заметил, как моя королева подкралась ко мне сзади. Весело вскрикнув, она толкнула меня, и, вылетев из окна в одной пижаме, я понесся с горки-кровати во двор нашего дома-дворца.
Там, внизу, наша кровать продолжалась. Не слезая с нее, мы могли пересечь весь город, а так же, если бы пожелали, могли бы облежать его кругом. Со временем планировалось избавиться от всех домов в округе и превратить город в огромную постель, которая расширялась бы и дальше, поглощая поля и леса.
Должны были остаться только полезные горожане,  следившие за убранством нашей почивальни. Мы уже начали строить для них жилища под землей. Нам уже давно надоело смотреть на их жалкие домишки, стоявшие вокруг дворца. Это место должна была занять королевская постель. А прислуга незаметно вылезала бы из-под земли, делала бы свои дела, и так же незаметно уходила бы обратно. Странно, но нашлись те, кому не нравились наши планы. Но мне больше не хотелось думать о них.
А вот и спустилась моя королева. В своей черной кружевной пижаме она была особо притягательна.
- Почему так холодно? – крикнула она костровым. – Что значит «не привезли дрова»? Несите мебель из ближайших домов. Мы не должны тут мерзнуть из-за вас.
Я дал знак вращающим валики, и наше усыпанное снегом ложе превратилось в эскалатор.
- Куда ты хочешь отправиться сегодня, дорогая? – спросил я у своей королевы, надевая на нее беличью шубу, принесенную посиневшей от мороза служанкой,  еле добежавшей после этого до ближайшего костра.
- Хочу за город. Наскучило смотреть на эти жалкие домишки. Когда ты уже их снесешь?
- Ну, потерпи немного. Как только всех переселим под землю, сделаем здесь огромный каток-кровать для нас с тобой.
- Это было бы чудесно. Эй, вы там, хватит спать, вращайте быстрее! Кстати, у меня для тебя подарок…
Нам не суждено было выехать из города. Люди с завистливыми лицами обступили нас, а стража ничего не сделала, чтобы им помешать. На нас накинули пододеяльники, сбросили с кровати и потащили прямо по холодной земле. На мои возмущенные вопросы, они отвечали, что им, видите ли, больше не нужен король, который все время спит. А королева только загадочно хихикала им в ответ.
Вот на что ушли утренние дрова: на строительство нового эшафота. Нас поставили на колени так, что наши головы, положенные на плаху, прижались друг к другу. Палач с украшенной цветочками наволочкой на голове занес над нами тот самый топор, которым днем ранее расправлялся с заговорщиками. Счастливая толпа замерла в предвкушении.
- Прощай, любимая. Жаль, что я так и не узнал, что за подарок ты мне приготовила.
- Милый, это и есть мой подарок. Это же всего лишь игра, всё не по-настоящему. А ты поверил? Правда, весело? Еще не казненные бунтовщики из нашей темницы любезно согласились сыграть для нас это представление. А я за это обещала им легкую смерть без пыток. Ну, как тебе? Потрясающе, правда? Только ты и я. И над нами огромный топор…
- Ах, моя королева, я люблю тебя, несмотря ни на что…

Чудо-дерево

- Здравствуйте! Службу очистки вызывали? Что у вас случилось?
- Проходите, проходите. Нужно срочно что-то делать со мной. Во мне снова начинает расти это ужасное растение. Вырвите его из меня! Я не хочу больше мучиться.
- Не волнуйтесь. Сейчас во всем разберемся. Садитесь, нужно измерить ваш love-уровень… Давайте вашу руку. Так. Пока что всё нет так уж плохо. Вы все еще в пределах нормы. Хотя показатели, действительно, подходят к границам.
- Вот, вот. Это всё она! Она опять меня дразнит, помогите мне…
- Теперь давайте разберемся с тем, что вас тревожит. Это реальная или виртуальная угроза?
- Конечно же, виртуальная. Я слишком параноидален, чтобы общаться с реальными людьми.
- Тогда все будет чуть сложнее. Придется работать с вашими проекциями в чистом виде. То есть, по сути, нам нужно будет очищать вас от себя самого.
- А это больно?
- Нет, но побочных эффектов будет больше. Но зато после курса вам станет легче. Наденьте эти очки, нам нужно просканировать образы, которые вами управляют. Это не то. Это тоже… Ага. Вот она. Как ее здесь много… Да, хорошо, что вы нас вызвали. Еще пара недель, и вас было бы уже не спасти. Я выпишу вам рецепт. И отнеситесь, пожалуйста, серьезно к лечению, иначе прорастете. Не забывайте пить лекарства в указанной здесь дозировке. Если через месяц симптомы не исчезнут, звоните нам.
- А как же корни? Вы не будете их вырывать?
- Они сами высохнут, если вы всё будете делать правильно.
Но я всё делал неправильно. Потерял рецепт, и купил по ошибке не тот препарат. Вместо антиинстаграмина, я наелся чего-то такого, от чего дерево разрослось так, что я теперь не могу ходить, не могу звонить. Оно пробило крышу и продолжает расти. На нем висят странные плоды со вкусом пирожных.
А я лежу в темноте и слушаю, как наверху играет музыка, смеются дети и звенит посуда. Изредка сюда приходят люди с фонариками, которых манит загадка сладкого дерева. Но им не удается разглядеть меня среди тугих запутанных корней. И они не могут услышать меня, потому что мой рот наполнен слоеной древесиной.
Я часто закрываю глаза, а когда их открываю, то уже смотрю на сад с самой вершины. Неподалеку растут другие деревья, с которых падают то ювелирные плоды, то текстильная листва.
Я пытаюсь стряхивать птиц или кошек, которые бесцеремонно лазают по мне. Но у меня все еще есть проблемы с границами тела. Мечтаю научиться ходить, но корни  слишком сильно вросли в фундамент.
Иногда мне кажется, что она приходит ко мне, и стоит в тени моих неуправляемых ветвей. Я пытаюсь превратить свои листья в пластиковые карты, но пока получаются только игральные.
Она ходит в шубе, и все еще почему-то думает, что на улице зима. А у меня здесь бесконечное лето, абсолютный август. А то, что кажется сладким снегом на ветвях, это совсем не снег. Это всего лишь мысли.

Во льдах

Я положил его в свою морозилку; если не ошибаюсь, это было в октябре. А в феврале стал доставать брикет мороженого; смотрю, лежит в самом углу оранжевый пакетик, присыпанный снегом. Когда я его вытащил оттуда, оно снова заколотилось у меня в руках, как это было в прошлую весну и лето.
«Нет, - подумал я, - не надо мне такого снова. Еще неизвестно, что после очередного рентгена скажут врачи, сколько еще следов от пожаров там найдут. Не надо мне новых пожаротушений». И сунул я этот пакетик обратно в морозилку, не дав оттаять его содержимому.
И вот через две недели пришли ко мне гости. Помогли мне все, что нужно приготовить. Накрыли стол. Мясное блюдо было особо вкусным. Клянусь, я и не знал, что так получится. Что вместе с замороженным мясом заботливые ребята прихватят на кухню и его.
А потом уже было поздно. Все, кто ели мое сердце, потом долго мучительно болели.
Но я с тех пор живу вполне себе спокойно, и ничто меня не волнует. По инерции я иногда посматриваю на ледяную поверхность катка, чтобы увидеть, как там живет объект моей прежней страсти. Мило улыбаюсь ему. И снова скольжу в своих снах наяву.
В них нет ничего кроме снежной пустыни, в центре которой стоит ледяной дворец. Только почему-то у снежной королевы ее лицо и ее голос.
Большую часть времени я занимаюсь проектированием новых помещений. Слуги королевы осуществляют строительство. Здесь совсем не холодно. И королева – самая лучшая женщина на свете. Иногда она приходит ко мне и, касаясь моих волос своими горячими пальцами, спрашивает: нравится ли мне быть бессмертным. Я отвечаю, что, конечно же, нравится.
Но королеву что-то сильно беспокоит в последнее время. Она подолгу стоит у  высоких окон дворца. Я пытаюсь выяснить, в чем дело. Но она говорит, что волноваться не о чем, что снежная пустыня слишком бесконечна, что все будет хорошо, и никто нас здесь не найдет, а потом продолжает смотреть вдаль.

Безнадежность

- Уже лучше, но пока всё это не дотягивает до того, что нужно, - она провела по экрану удлиненным пальчиком, пережившим, по всей видимости, очередную пластическую операцию. – Конечно, ты стал куда более безнадежным, чем раньше, но все-таки чего-то еще не хватает, – будучи в мини-юбке, она перекинула ногу на ногу, и я на миг забыл, о чем мы говорили. - Может быть, искренности? Своих читателей ты можешь дурачить сколько угодно, но меня-то тебе не провести. Ты должен испытывать настоящее чувство беспросветности, при этом не путая его с депрессией. С той девушкой, я надеюсь, ты порвал навсегда?
- Конечно, конечно, с Депри я давно уже не встречаюсь. Все мои мысли только о тебе. Почему ты мне не веришь?
- Потому что ты все еще играешь. Я не вижу в тебе настоящей мертвой страсти. Настоящей опустошенности. Знаешь, есть один очень простой индикатор, который мне показывает, что ты еще не готов быть моим.
- Что же это?
Зазвучал похоронный марш.
- Извини, - она взяла телефон и вышла из-за стола.
А я тем временем смотрел на ее безумные формы. И не имело значения, были ли они творчеством пластических хирургов или страстью природы. В этот момент ничего не имело значения.
Я люблю старить людей в своем воображении. Смотрю на симпатичную девушку и представляю, как она, погрязнув в домохозяйстве, избавляется от талии, превращаясь в рыхлую непривлекательную даму с множеством подбородков, или наоборот, следит за собой, сидя в спортзале и на диетах, но все равно в итоге становится лакированной обезьянкой.
С Безнадей такие измышления не проходили. Как я не пытался ее состарить и представить уродливой, ничего не получалось. Поэтому она и вскружила мне голову. Забрала ее и унесла с собой. И теперь я должен был стать абсолютно безнадежным, чтобы вернуть свою голову обратно. И тот факт, что мы уже сидели вместе в кафе за одним столиком, говорил о том, что я уже много сделал для этого.
Она вернулась к столику, и я замер, вдыхая аромат ее духов. Это был запах из детства - запах плесени, когда я прятался в подвалах, чтобы не ходить в школу.
- Представляешь, звонила сестра, собирается приехать на следующей неделе. Я уже тысячу лет ее не видела. Хочешь, познакомлю тебя с ней?
- Это которая из сестер? Нелюбовь или Безвера?
- А ты угадай. Тебе пойдет на пользу общение с ней. С ее помощью ты достигнешь еще больших успехов.
- Почему бы мне не достигнуть этих успехов прямо сейчас. У меня есть кое-что для тебя, - я достал из кармана маленькую бархатную  коробочку и открыл ее.
- Ой. Какие красивые. Но я не могу их взять.
- Почему?
- Это твои глаза, они тебе нужнее.
- Мне они больше не нужны. Теперь я вижу тебя своим внутренним зрением. И ты там еще прекраснее.
Она смущенно улыбнулась. Затем сняла с моего лица очки-хамелеоны, и, нежно глядя в мои пустые глазницы, сказала:
- Всё равно, ты еще не готов.
Как только я проснулся, я сразу понял, что случилось нечто серьезное. Во-первых, я не обнаружил теплой жены у себя под правым боком. Во- вторых, я не нашел в других комнатах своих детей, которым вообще-то надо было собираться в школу в это время. В-третьих, глядя на улицу в окна, я не заметил там ни одной живой души.
Более того, некоторые предметы отказывались выполнять свои функции. Телевизор и компьютер не включались, понятное дело. Но что я сделал кофеварке, которая тоже отказалась реагировать. Хорошо еще, что газовая плита работала. И вообще, предметы стали какими-то странными, как будто размытыми. Или что-то было не так с моим зрением.
Да, бывают такие кошмарные сны. Но тут все было слишком нереально реальным. Я быстро собрался и вышел во двор. Никого там не было. Прошел несколько кварталов, и снова никого не нашел. Хорошо еще, что птицы летали. Зашел в пару магазинов. Бери, что хочешь и уходи, тебе никто ничего не скажет – так там это все выглядело. Куда все пропали? Радовало только одно -  можно было спокойно не идти на работу.
Я решил еще немного побродить по городу. И это привело к некоторому результату: я встретил парня, который так же как я, ходил по улицам и матерился.
И вот мы идем с ним вместе, осматривая пустые улицы, и беседуем:
- Знаете, - говорит он, -  такие сюрпризы бывают в компьютерных играх, когда переходишь на новый уровень и оказываешься в пустой локации, где тебе ни новых целей не дают, не загружаются ролики, мочить некого и так далее.
- И что делать в таком случае? – спрашиваю.
- Обычно это связано с недостаточными мощностями системы. Типичное решение проблемы – это войти в настройки игры, где нужно снизить до минимума основные графические функции.
- То есть в нашем случае, нам-то что нужно сделать? Ослепнуть? Стать еще тупее?
- Скорее, научиться проще смотреть на вещи. Чтобы все было sо easy, типа.
- Куда уж проще. Особенно это тебя касается: твое поколение - куда примитивнее моего, но и ты тут попался… Кстати, почему только тебя я встретил в этой недозагрузке? Хотя надо походить побольше, может, еще кого-нибудь найдем. Желательно... Ладно, что там еще делают в этих твоих играх в таких случаях?
- Снижают настройки и пробуют начать заново с последнего сохранения. Ну, еще особо одаренные переустанавливают игру.
- Ага, давай попробуем.
И мы расходимся по своим домам, где пытаемся заснуть.
У него, наверное, получилось нормально перезагрузиться, потому что потом я больше не встречал его на пустых улицах. А я, сколько не пытался заснуть и проснуться, ничего не менялось. Удалять эту жизнь мне тоже не хотелось, я слишком много здесь прошел, чтобы все так бросить. Но нужно было как-то решить проблему.
Я перепробовал много способов, чтобы поглупеть. Выкинул всю философию из дома, стал читать фантастические боевики, детективы в мягких обложках. Слушал рэп, шансон и эстраду. Смотрел сериалы. Не помогало.
Потом я понял, что надо не глупеть, а становиться проще. В итоге, совершил пару кругосветных путешествий, стараясь не думать ни о чем, а только смотреть. В дороге встретил больше сотни таких же страдальцев, рассказывая им о поселении в Непале, куда приходят все, у кого мир не загрузился.
Там было мило. Можно было попробовать начать жизнь заново. Но мне в тех краях оставаться не хотелось: я все еще надеялся вернуться назад - в свой прежний мир. Я скучал по жене и детям. Хотя время делало свое черное дело, и я все больше забывал о них, уже с трудом вспоминая их лица.
В этом недозагруженном мире - вечное утро, или в другом полушарии – вечная ночь. Он не стареет, в отличие от тех, кто застрял здесь. Судя по моему виду, мне уже где-то под восемьдесят. Но теперь есть надежда на старческое слабоумие, которое наконец-то, поможет мне оказаться там, куда я хочу попасть.

Пойдем в кино

Осталось совсем немного до конца фильма, всего несколько лет, точно трудно сказать - сколько, так как тут есть разные версии по этому поводу. Многие из нас, сидящих в кинозале, уже и не помнят, как называется это кино. Большинство вообще уже не обращает внимания на экран, все заняты своими делами. Идет очень нудная драма, которая интересна, пожалуй, только умирающим.
Но, если честно, мне уже и не хочется, чтобы он заканчивался - этот фильм. Здесь, в полумраке кинозала я нашел многое. И когда закончится кинокартина, включат свет и откроются двери, как мы будем жить дальше? За эти годы наши глаза привыкли к темноте, привыкли к попкорну и кока-коле, которыми нас стабильно снабжают уже столько лет. Многие, конечно, не выдержали и умерли от такого питания и жизни в целом. Насколько я помню, вначале нас было где-то четверть зала. Потом кого-то убили, кто-то покончил с собой, кто-то сошел с ума.
В первые годы особенно было тяжело привыкать к новым условиям существования. Те, кто выжили, создали семьи и стали обживаться здесь. Из кресел построили дома. В тот период было особенно много битв за материалы, территории и их границы. Победили сильнейшие. С тех пор кланы окрепли и разрослись. Сейчас в кинозале остались три  общины. Четвертая была уничтожена примерно десять лет назад.
А что я? Я нашел себе здесь жену. У нас родились сын и дочь. Сын не выжил, а дочь уже стала взрослой, нашла себе мужа из самого богатого креслами клана, ждет ребенка. Тем, кто родились здесь, легче. Они лучше ориентируются в темноте, не сходят с ума от долби диджитал и убогого композитора, и пищеварение у них уже заточено под попкорн и кока-колу.
Но я переживаю за них. Когда откроются двери, им придется выйти на свет. И вряд ли им там понравится. Есть идеи забаррикадироваться, но это будет противозаконно. Нас все равно выгонят отсюда, когда закончится фильм, приберутся и запустят новых зрителей.
Кто бы знал тридцать лет назад, что длительность фильма указанная на афише и билете, будет не опечаткой, а реальностью. Нас никто не обманул. Может, и хорошо, что это оказалась неторопливая драма с бесконечными диалогами, а не какой-нибудь боевик или ужасы.

Пальцы

После того, как в массовом порядке начали происходить эти ужасные мутации, люди стали бояться умничать.
Попробуй написать назидательный текст о самореализации или перепостить чужой, попробуй рассказать за столом о том, что надо жить «здесь и сейчас», как у тебя тут же начнет расти этот проклятый палец. Указательный палец. И не просто расти…
Сначала он станет длиннее твоей руки. И если тебе хватит мужества, ты дашь твоим друзьям отрубить его на ранней стадии. Пока он еще не повзрослел. Потому что потом, когда он достигнет размеров твоего поливального шланга на даче, будет уже поздно от него избавляться. Он начнет использовать тебя в качестве энергетического резервуара. Свяжет собой же по рукам и ногам, и ты будешь валяться там, где он укажет, а он будет заниматься своими будничными делами: ползать по улицам города и приставать к прохожим с назидательными жестами.
Но их все равно стало слишком много. Они опутали собой города. Не давали людям проходу, учили жить. Эти указательные пальцы достали всех. И самих носителей и жертв назидания.
Но никто еще не знал, что это было только начало. Что людей ждали куда более суровые испытания. Никто еще не знал, что когда-нибудь то время, когда люди просто уклонялись от указующих перстов, спотыкаясь об их вездесущие суставы, покажется не самым худшим периодом в истории человечества.
Но люди сами были виноваты. По всей видимости, массовое недовольство пальцами-учителями, которые буквально пролезли во все сферы жизни населения планеты, и вызвало второй скачек мутации. Совершенно новый скачек. У людей стали отрастать, быстро увеличиваясь в размерах, средние пальцы.
 Это было время массового нигилизма. Когда новым многометровым мутантам стали тесны кухни, они начали заполонять улицы. Указательные не приняли вовремя надлежащих мер, пытаясь всего лишь вразумить средних. Но последним было плевать на все это. Они просто росли. А потом они затеяли войну с указательными. И вскоре указательные пали.
Чем были хороши пальцы-назидатели для людей, так это тем, что они не были агрессивными. Они всего лишь увещевали всех вокруг с той или иной степенью занудства.  Но факи, как их прозвали, были другими. Они не просили, они приказывали. Они превратили людей в рабов. Они заставили их строить из многочисленных назидателей, лишившихся после массовых ампутаций своей энергии, огромные башни в виде гигантского среднего пальца. В качестве материала использовался сам город. Дома и все, что их окружало, должны были быть разобраны и перенесены туда, где строилась башня. По оригинальной задумке факов каждый город должен был превратиться в гигантский фак-монумент.
Это было тяжелейшее время в истории человечества. И как же оно надеялось, что новый скачек мутации изменит жизнь к лучшему. Тогда стали подрастать большие пальцы. На них возлагались большие надежды. Так как они были сильнее вымирающих указательных и пирующих средних. Но что они сказали, когда выросли? Ничего хорошего. Они всего лишь выразили свое одобрение строительству фак-монументов и восхищение  всеобщему апокалипсису.
А мутировавшие мизинцы оказались эстетствующими нежинками, не способными ничего изменить. И безымянные братья были настолько неуверенны в себе, что, вырастая, шли на материал для постройки похабных башен.
Факи торжествовали. Они захватили всю планету, подчинили себе всех. Но и на них нашлась управа.
В скрытых от их суставов подземельях рос великан. Гигантский герой. Никто не знает, как ему удалось стать таким огромным. Но когда он вышел наружу, факам не поздоровилось. Он повырвал их всех. Сложил из них огромный костер, и сжег. В наши дни о их существовании напоминают лишь полуразрушенные, но все еще огромные памятники отрицания.
Потом началась грызня между большими и мизинцами. И великану снова пришлось выйти из под земли и прополоть все опутавшие планету неприятности. Досталось и безобидным безымянным.
С тех пор у людей больше нет пальцев. Да и людьми их уже трудно назвать. Это уже новый вид. Он чем-то напоминает их предков из пещер. Так люди  утратили все, что у них было, и вернулись к истокам.
А нас, безымянных, осталось не так много. Мы научились выживать без своих носителей. Мы научились прятаться. Но именно мы еще способны стучать собой по клавиатурам печатных машинок или водить пером по бумаге. Мы – каста безымянных пальцев прячемся в подземных библиотеках и ползаем, пишем, и снова ползаем. И мы уже не настолько глупы, чтобы вылезать наружу. Пещерные люди на четвереньках охотятся за нами, им нужно что-то есть. Периодически они откапывают нас, и торжествуют.
А мы просто выживаем, оставаясь безымянными носителями информации.

Рефлексивный

- Мне так хорошо с тобой, - сказала она, положив голову ему на грудь.
- А знаешь, мы ведь когда-нибудь умрем, - ответил он и перестал дышать.
- О, у нас есть еще достаточно времени перед тем, как это случится. И мы можем спокойно наслаждаться обществом друг друга, - она прижалась к нему еще сильнее.
- Не скажи. Время – опасная штука. Пролетит и не заметишь. И вот уже - кого-то из нас не осталось, - он попытался отодвинуться от нее.
- Всё это неважно. Лучше обними меня покрепче, - она попыталась найти его руку.
- Даже если допустить, что сейчас все хорошо, как ты говоришь, это ощущение настолько мимолетное… Скоро нас снова заберет Суета. Утащит и бросит в свои потоки. И мы будем там барахтаться, как мокрые крысы среди других подобных нам. А потом, под вечер, Суета нас выловит на берег, и мы доползем до своих нор, где снова встретимся, чтобы обсохнуть, в ожидании нового суетливого дня.
- Как ты красиво говоришь, но я слышу в твоих словах печаль. Зачем она здесь нам нужна? Ведь нам хорошо сейчас вместе?
- Да, но…
- Не надо никаких «но»…
- Но у нас осталось всего полчаса… А потом нас заберут дела.
- Ну и что? Ведь вечером мы снова встретимся.
- Чтобы утром снова расстаться…
- Чтобы вечером снова встретиться. А потом будут выходные дни, которые мы проведем вместе.
- Но они закончатся, эти выходные дни… Видишь,  время все время против нас. Оно постоянно отнимает нас друг у друга. Вот и наши полчаса прошли…
- Но сегодня вечером мы опять будем вместе. Я буду с нетерпением ждать этого момента, когда тебя снова повесят рядом со мной.
Руки, пахнущие мылом сняли ее с вешалки и надели на замершие на миг тонкие плечи. Затем те же руки погрузились в широкие рукава ее друга.
- До вечера, - сказала она ему, улыбаясь всеми пуговицами,  когда они выходили из дома на улицу.
- До вечера, - грустно ответил он, глядя на нависавшую над городом огромную великаншу Суету в оранжевом жилете, горстями хватавшую носителей и бросавшую их  в свои кипящие потоки.

Апартаменты

Только когда у меня появилась лысина на голове, я обнаружил в том самом месте странные линии, которых раньше, когда там были кудри,  не замечал. Эти борозды на гладком месте были в виде прямоугольника, внутри которого находилось нечто маленькое похожее на папиллому, а выше, но тоже внутри прямоугольника, я заметил что-то совсем удивительное. Чтобы проверить свою безумную догадку, я поднес лупу к зеркалу… и, о ужас! Там, действительно,  были цифры. Номер 68.  Я продолжал вглядываться…
И папиллома в этот момент задергалась.  А прямоугольник задвигался. Нет, это была совсем не папиллома, а ручка от двери! И это был не просто прямоугольник, это была сама дверь, которая открывалась…
Когда вполне себе адекватный человек вроде меня видит такое у себя на голове в процессе бритья, у него возникает естественный вопрос: «Кто мог подсыпать галлюциногены в мое кофе этим утром?»  Дело в том, что я не пью спиртные напитки, не балуюсь наркотой, не страдаю от шизофрении. Тогда остается только пенять на свое воображение. Но оно у меня здоровое, и ничего лишнего, тем более, против своей воли я видеть не должен.
А дверца продолжала медленно открываться. Можно было даже различить едва слышимый скрип. Я боялся, что пойдет кровь, что я увижу свой мозг. Но то, что было за дверью, я так и не успел разглядеть. Потому что тот вид перегородила маленькая фигурка женщины, сантиметров пять в высоту. Она выходила из моей лысины. И уже сам этот факт делал меня весьма растерянным.
Маленькая женщина закрыла дверь на крохотный ключ, а потом уже собиралась исчезнуть в моей седой прическе, но тут она заметила, что я на нее смотрю через зеркало, висевшее в ванной комнате, и остановилась.
- З-з-з-дравству-у-уйте,- сказал я механическим голосом.
- Привет! Как дела? – интонации у нее были звонкие и веселые.
- У меня все в порядке. А у вас? – а у меня они были глухие и напряженные.
- У меня тоже все отлично. Какое сегодня чудесное утро, не правда ли… А почему ты ко мне обращаешься на «вы»?
- А мы разве знакомы?
- Лет двадцать, если быть неточной. Хватит прикидываться.  Лучше сходи в парикмахерскую, а то через эти дебри проблематично пробираться. Твои волосы постоянно цепляются за мою сумочку.
- Вот почему у меня часто чешется голова…
- Скажи спасибо, что я не ношу шпильки. И когда будешь мыть голову, предупреждай, а то месяц назад ты неудачно тряхнул головой - дверь открылась, и ты мне все апартаменты затопил.
- Какие еще апартаменты?
Маленькая женщина указала на покрасневшую дверь в лысине.
- А почему 68?
- Квартира такая.
- Но как вы там живете среди всех этих липких мозгов?
- Каких мозгов? – удивилась она. – Там все чисто. Я слежу за порядком. Хочешь проверить? Заходи.
- Это как?
- Ах да, я все время забываю.  Сейчас я тебе позвоню, и ты все увидишь.
Набирая мой номер, маленькая женщина снова открыла дверь в моей голове, и скрылась внутри своего жилья. Зазвонил телефон в моем кармане. Судя по надписи, звонила, и в правду, моя жена.
- Вот смотри, - она стала медленно водить телефоном из стороны в сторону, и я увидел то, что было внутри моей головы.
 - Ну, как? Нравится?
- А где мои мозги?
- Да что ты заладил мозги, да мозги. Выбросила я их уже давно.
- Когда?
- Почти сразу, как вселилась, лет двадцать тому назад. Тогда, правда, всё здесь было иначе. Старые совдеповские шкафы стояли, сломанный рояль, ковры висели… А сейчас посмотри, какая современная студия. Все лишние перегородки я сняла (прости за мигрени во время ремонта), всё старье выкинула. Теперь тут красота… Посмотри, какой диванчик миленький я тут недавно поставила…
-  Так вот почему я такой глупый…
- Не глупый, а глупенький. Мой любимый домовладелец. Знаешь, как мне хорошо здесь живется – у тебя в головушке, в теплом, уютном домике.  С тех пор, как я здесь поселилась, закончились мои мытарства по жизни. Теперь я счастлива, у меня есть, куда вернуться с работы... Ох, да, я уже опаздываю, прости, побегу…
Я смотрел, как крохотная женщина выскочила из моей плеши, поспешно закрыла черепную коробку, а затем скрылась в моих растрепанных волосах. Смотрел, и пытался думать, но мысли не приходили ко мне в голову. Тогда, махнув на свое отражение рукой, я просто продолжил бриться.

Карга

В истории о Парсифале и его поисках Чаши Грааля она въехала во двор замка на муле. И сразу принялась ругаться, обвинять. Перечислила все неудачи героя, позоря его перед королем Артуром. Потом стала раздавать указания другим рыцарям, которые тут же отправились их выполнять.
Меня же карга настигла в поезде. В вагоне «СВ», в купе на двоих. Целую ночь мне пришлось слушать ее скрежещущий голос. Целую ночь мне пришлось вдыхать ее отвратительные ароматы. Я пытался выйти из купе, но она заблокировала дверь.
Она все знала обо мне. И хотя я не сделал за свою жизнь ничего значительного или ужасного, ей было, что мне рассказать.
Сначала я пытался спорить с ней, но тогда она еще больше распалялась, и от ее усиливающегося зловонного дыхания у меня кружилась голова.
- Во всем этом виноват ты…
Она вспомнила даже, как я украл в детстве ковбойца, когда был в гостях у одного из своих приятелей. Вспомнила, как я не пошел провожать гостившего у нас дедушку, потому что хотел спать. Вспомнила мое увлечение прекрасной дамой в сети, когда у меня была не менее прекрасная жена под боком. Вспомнила всех, кого я обидел, даже если я не знал об этом. Вспомнила… Чего она только не вспомнила. В деталях и красках.
В конце концов, я смирился, сделал вид, что сплю, повернувшись к ней спиной. Но она продолжала сидеть напротив меня за столом и скрежетать.
- Двадцать пять лет назад, когда ты учился в школе, ты писал гадкие матерные стишки, я зачитаю их тебе…
И она стала по памяти декламировать то, о чем я уже и не помнил. Тогда я повернулся к ней, ее лицо мне уже не казалось таким уж безобразным. В нем было нечто если не милое, то комичное.
- Как ты все это запомнила? А расскажи-ка лучше обо мне, когда мне было три года, а то я совсем не помню себя в то время…
Но она все помнила. Особенно, где и что я натворил.
По ее версии какие-то незнакомые мне люди даже погибли из-за меня. Одному из них я дал денег, когда тот попросил, в результате, он смог купить себе спиртное, а потом замерз насмерть на улице.
Но я не хотел это слушать, меня интересовали подробности из моего детства, о которых я уже забыл. Поэтому я периодически ее перебивал, задавая свои вопросы. Она отвечала на них, а потом продолжала рассказывать свои истории, приговаривая:
- И это случилось из-за тебя…
Она говорила и говорила. Ее длинный нос то загибался, то выгибался, кошачьи глаза то загорались адским пламенем, то тускнели. Покрытые грибком когти то царапали стол, то сжимались в кулаки. Колеса поезда стучали, стучали, стучали. И я, наконец-то, заснул.
Но даже во сне я слышал ее голос. А когда я проснулся, всезнающей карги в моем купе уже не было. На столе лежала книжка Роберта Джонсона «Он» и рядом записка. На клочке древней бумаги был написан вопрос, который я должен буду задать, когда поезд довезет меня до замка Грааля.

Обратная связь

Вечно все меня упрекали в том, что я никому не даю обратную связь. Это касалось общения в сети ( я никогда не писал комментарии, не реагировал на реплики в свой адрес). Это касалось  общения в реальной жизни (если мне что-то говорили, я просто молча стоял и смотрел , а чаще - отворачивался и уходил, не отвечая). Из-за этого меня часто принимали, в лучшем случае, за глухонемого, в худшем – за психа.
Но однажды мне все это надоело. Я сходил в салон обратной связи и попросил, чтобы мне наладили эту функцию. Но ее вправляла молоденькая практикантка, которая слишком сильно старалась. В итоге, я вышел оттуда готовым давать обратную связь, но слишком готовым.
В банке, куда я тут же зашел обменять валюту, мне удалось сразу опробовать свои новые возможности на жизнерадостной до поры кассирше. Она попросила у меня какую-то мелочь для удобства в расчетах, а я, спокойно разложив монеты на столе, стал ей рассказывать историю создания  денежных знаков. Долго рассказывал. Минут пятнадцать или больше. Сначала она просто улыбалась, потом кисло улыбалась, потом совсем не улыбалась, потом позвала охрану.
Потом, уже на улице, ничего не подозревавший прохожий спросил у меня, который час. Раньше я всегда молча проходил мимо таких вопросов. Но на этот раз, взглянув на часы, я сообщил о времени, а затем, когда благодарный прохожий, попытался идти дальше, я схватил его за рукав и принялся объяснять, как важно уметь определять время по солнцу, чтобы не приставать к людям, а также как это можно делать в лесу и на море. Сначала прохожий просто стоял, ничего не понимая, потом начал дергаться,  но из моих цепких рук не так-то легко было вырваться. Когда он стал кричать: «Помогите!», к нам подошли два парня, спросили: «В чем дело?» Тогда я обратился уже к ним, указывая на припадочного: «Зачем узнавать который час, если не можешь выслушать всю историю до конца?»
Ребята меня не поняли. Попросили отпустить прохожего. Тогда второй рукой я вцепился в одного из них, решив начать рассказ с самого начала. Какое-то время мы кружили в хороводе, пока один из парней не догадался дать мне под дых, я поперхнулся, моя история остановилась, и эта неблагодарная троица растворилась в потоке людей.  
Так началась эра гиперболизированной обратной связи внутри одного взятого гражданина. Теперь, на какой бы сайт я не зашел, я обязательно оставлял там комментарий. И не простой комментарий, а расширенный текст, в котором каждый мог бы найти что-то своё, для себя, для души и тела.
Теперь, потребляя продукт, я внимательно читаю то, что написано на его упаковке. Там всегда есть адрес и телефон изготовителя. Через какое-то время на том конце бросают трубку, но я снова и снова набираю их номер много-много раз, чтобы рассказать о том, что я думаю об этом мире и его устройстве, о корпорациях, их замыслах и свершениях, о том, что в жизни бывает всякое и люди могу ошибаться, делая йогурт слишком сладким, а лимон - слишком кислым, стиральный порошок - слишком белым, а активированный уголь - слишком черным.
В любом заведении можно найти жалобную книгу. Но чернила в моих ручках слишком быстро заканчиваются.
И я не только журю. Я и хвалю тоже. Я стараюсь быть объективным, насколько это позволяет субъективная реальность.
Давно уже ушедшая от меня жена сначала обрадовалась, когда узнала, что я поправил свою обратную связь. Она даже попыталась вернуться. Но в тот же вечер она вдруг резко засобиралась в дорогу. А я все не отпускал ее в прихожей, держал за руку, заглядывая в ее кислое лицо, и рассказывал о том, как раньше мне было хорошо вместе. Мне, и правда, было хорошо. Даже без обратной связи. Сначала она говорила мне, как меня любит, а я никак на это не реагировал. Потом она говорила, как меня ненавидит, и я снова не реагировал. Потом она ушла(и я опять не реагировал), чтобы вернуться и снова уйти. И тут я отреагировал, наконец. Я рассказывал ей, как  нелогично выглядит ее поведение, но она убежала недослушав.
Теперь меня все упрекают в том, что я даю слишком громоздкую обратную связь. Но разве это плохо? Разве плохо оказаться выведенным на чистую воду и быть информированным о том, что о тебе думают знающие люди? Обратная связь она ведь для того и нужна. И чем ее больше, тем лучше. Ведь… (к сожалению, формат этого ресурса не позволяет нам полностью показать текст этого автора, нам пришлось сократить его, так как он имел объем более 1000 страниц)

Питомник для депрессий

Идея открыть питомник для этих несчастных созданий у меня появилось год назад.
Тогда в нашем районе на них устроили серьезную облаву. Бедняжки забивались в подвалы, в щели домов, стучали в окна и двери, пищали, выли, умоляя их впустить. Маленькие, черненькие пятна-кляксы, похожие на дворняжек метались по району, пытаясь бежать от жестоких депрессодёров. Многие отнеслись к их страданиям с равнодушием. Несчастные комочки попадали в сети охотников, а потом их увозили в неизвестном направлении, и страшно подумать, что там с ними делали.
Но мир не без добрых людей. Находились и те, кто впускали бродяжек. Прятали их у себя, отогревали своими несбывшимися мечтами, кормили неисчерпаемым чувством вины, поили утраченными смыслами.
Я тоже приютил одно такое существо. С благодарностью глядя, как я отдаю ему свои силы, оно лизало мне руки, окрашивая их в черный цвет. Оно было совсем маленькое, не больше кошки. Абсолютно черное, с красными любопытными глазками. Когда оно насытилось, оно пошло бродить по дому в поисках места для сна, оставляя на полу крохотные темные маслянистые следы. И оно нашло себе это место – на моем письменном столе.
А ночью оно пришло ко мне и свернулось комочком у меня в ногах, которые быстро почернели. И весь остаток ночи я так и не смог уснуть, думая о том, как несправедливо устроен мир. Почему для каких-то там радостей – существ похожих на оранжевых крыс, открыты двери многих домов. А маленьких пушистых депрессят никто не любит, и даже если их держат у себя дома, то всеми способами пытаются отравить им жизнь.
На следующий день мой новый питомец заглянул во все диски с комедиями. Аккуратно разбросал вещи по дому. Опустил потолок примерно на метр, чтобы стало уютнее. Открыл  все окна, чтобы можно было смотреть на городские огни с большой высоты. Покрасил стены и пол в черный цвет, чтобы стало стильно. Разложил, так чтобы легко можно было найти, веревки, мыло, табуретки, снотворное, лезвия. Сделал недееспособными и так уже давно надоевшие мне музыкальные инструменты. Созвал всех ближайших пауков.
А я лежал в кровати, думая о мировой несправедливости. Но глядя на своего маленького нового друга, я никак не мог надпрессироваться.
Так я лежал неделю, отключив телефон, не желая общаться с надоедливыми работниками. А потом ко мне пришла эта мысль: почему бы не создать такое место, где эти маленькие черные зверьки могли бы спокойно жить и ждать того момента, когда они смогут попасть в добрые, заботливые руки. Создать такое место, где им не нужно будет прятаться, с визгом спасаясь от антидепрессантов, улыбок, анекдотов, мороженного и прочих ужасных вещей…
И я продал все свои маленькие кафешки и большой ресторан. А на вырученные деньги купил увесистый кусок промзоны, который переоборудовал под питомник. Там у каждого существа своя маленькая уютная маслянистая клеточка. А кормлю я своих временных питомцев безнадежностью, которую собираю в сети или в городе. Благо, ее повсюду хватает. Недавно договорился с одним хорошим поставщиком, будет привозить ее фурами. Это какой-то тв-канал, не помню его названия. Но в целом, с финансированием не очень хорошо, так как все труднее получать гранты из-за рубежа, но ничего, пока справляемся.
Завтра кстати у нас акция: каждый, сделавший доброе дело и забравший хотя бы одно темненькое пятнышко, получит подарок в виде полностью вычеркнутого списка его жизненных достижений.
Так что ждем всех желающих. Приходите и возьмите себе домой миленькую черненькую унылость. Их здесь много. Постанывая, они смотрят своими красными глазками из темноты. И ждут.
Сначала я думал, что она это делает, точнее, не делает только со мной, но позднее, пообщавшись с другими соседями, я узнал, что она не здоровается ни с кем в нашем подъезде. Она поселилась у нас недавно, месяца два-три назад. С тех пор я встречал ее на лестничной клетке в будни по утрам, когда шел на работу, а она откуда-то возвращалась, как я предполагал, с ночной смены,  как всегда – угрюмая и замкнутая. Я жил на третьем этаже, а она - на пятом. Встречая ее на лестнице, я говорил ей:
- Здравствуйте!
Она смотрела сквозь меня и молча проходила мимо. Ее нельзя было назвать красивой, и симпатичной – тоже нельзя было назвать. Одевалась она как-то очень бедно. Но в ней было нечто такое, что заставляло меня все чаще думать о ней. Нет, не в том смысле… Хотя черт его знает.
Может быть, ночные смены так ее выматывали, что она уже ничего не соображая, не замечая, спала на ходу. Конечно, она так и выглядела. Но мне чего-то еще не хватало для того, чтобы понять, почему ей было так трудно хотя бы просто кивнуть или пробормотать себе под нос «здрастье».
Я не сдавался, продолжая с ней здороваться, не получая никакого ответа.
- Какая неприятная особа, - говорила мне о ней соседка со второго этажа. – Может быть, она какая-нибудь сумасшедшая или маньячка…
- Или у нее горе, которое она не может пережить, - высказал я свое предположение.
- Нет у нее никакого горя. Она не выглядит несчастной. Она выглядит злобной сучкой, вот кем.
- Не стоит так говорить, мы ничего о ней не знаем. Тот факт, что она с нами не здоровается, не должен стимулировать у вас столь глубокие предположения.
Соседка фыркала и продолжала жужжать мыслями уже не в моем обществе.
Но однажды наступил день, точнее утро, когда я узнал, почему она не здоровалась. Тогда я снова проходил мимо нее, снова поздоровался, снова не услышал ответа. И тогда я решился обратиться к ней с вопросом:
- Простите, не могли бы вы ответить мне всего на один вопрос. Почему вы не здороваетесь со мной? Ведь это не так трудно…
Я стоял на несколько ступенек выше ее. Обычно далее мы проходили мимо друг друга, а я при этом прижимался к стене, уступая ей дорогу. Но в тот момент я перегородил ей путь. И она должна была остановиться. Но она не сделала этого. Она просто прошла сквозь меня. Просто прошла сквозь меня…
Несколько секунд я стоял, не двигаясь. А потом бросился за ней, попытался схватить ее за руку. Но моя рука прошла сквозь ее руку.
В тот день мне все стало ясно. Соседям я ничего не стал говорить, придет время - поймут сами. Я старался продолжать жить своей обычной смертью. Делая вид, что ничего не знаю. Но как-то вечером все-таки не удержался и зашел в яндекс-карты, где нашел изображение нашей старой пятиэтажки. Почти все окна у нее были разбиты. И вот уже целый год ее собирались снести, но никак не доходила очередь. А на том изображении можно было увидеть, что только в одном окне во всем доме горел свет.

Конец вежливости

Сбой произошел ночью. По крайней мере, вчера вечером все еще было в норме.
Я посмотрел свою электронную почту. До 2 часов ночи письма были обычными. А дальше началось такое… Я перестал моргать и у меня волосы встали дыбом от дюжины посланий, которые я получил от знакомых и незнакомых мне людей. К счастью, я не смогу это здесь процитировать из-за цензуры. Кем или чем там только меня не назвали… многие письма заканчивались фразами типа: «без уважения», «пошел на хер», «чтоб ты сдох» и прочими подобными. О матерщине внутри текстов я и не говорю.
Но долго размышлять по поводу того, чем я мог не угодить системе, не пришлось. Многие сайты еще не успели обновиться, но уже можно было предположить, что там будет. Но в лентах новостей всё уже было по-новому: каждое пятое, а кое-где и третье слово было матерное; при упоминании имени какого-либо известного лица обязательно стояла какая-нибудь обзывалка.«Эхо Москвы» и «Шарли эбдо» отдыхали в сравнении с тем, что там лилось на всех и вся. Вот, например, одна из более менее приличных строчек из ленты: «Американское ржавое корыто /название неразборчиво/ снова имело охерительную наглость войти этой ночью в акваторию Черного моря, и тут же, обделавшись, ее покинуло на нашем любезном буксире, получив неизвестно откуда тотальное отключение всех своих гребаных электронных систем».
Кое-где уже появлялись новые рекламные баннеры типа: «Купи наш озверелый Фольксваген, жадный ты придурок» или «Засунь себе свой старый ноутбук куда подальше и возьми этот офигенный Эпл» или «Устали от рекламы, ушлепки? Купите себе платный аккаунт, жмоты-хомяки». Постепенно исчезали улыбающиеся лица моделей, их место заняли угрюмые, недружелюбные, прыщавые, неотфотошопленные физиономии, предлагавшие, как они выражались, всякую «хрень».
Дикторы в телевизоре безудержно матерились, орали на зрителей, на кабельных каналах участники передач ломали декорации, дебоширили, дрались между собой. На каком-то кухонном шоу, которое шло в прямом эфире, участники забросали друг друга холодными и горячими блюдами, выкрикивая непотребности и пытаясь доплюнуть друг до друга. На другом канале картинка была перевернута, так как ведущий избивал оператора. Но на центральных каналах все-таки большинство еще держало себя в руках и ограничивалось либо оскорблениями либо плевками в экран.
Мне надо было срочно ехать на работу. Я и не удивился, когда таксист обложил меня матом за то, что я опоздал на одну минуту. Его машина уже была изрядно побита, но он продолжал ее остервенело мять. При этом в салоне стоял такой страшный ор, что я вставил себе наушники в уши, но на всех доступных радиоканалах, включая «Европу+», играли только песни группы «Ленинград». Пару раз мы так сильно ударялись об другие бешеные машины, что у меня пошла кровь из носа.
Мы так и не доехали до моей работы. Таксист остался драться с водителем, которого он безнадежно протаранил. А я пошел пешком, благо, оставалось преодолеть всего пару кварталов.
Все кто могли, сквернословили на улице. Дети обкладывали родителей, родители тоже не оставались в долгу. Девушка, которая должна была со счастливым видом с букетом цветов в руках идти с молодым человеком, держа его за руку, засунула этот букет ему в штаны, затем дала ему пендаль, что-то крикнула непотребное и сменила направление движения. Другой прохожий орал гадости в телефон, потом принялся этот телефон топтать ногами, потом подобрал его и продолжил в него орать. Я старался побыстрее проскользнуть мимо всего этого кошмара, но какой-то здоровяк сшиб меня своим бесконечным плечом. Я упал на асфальт, а злодей уже собирался помочиться на меня, когда на него кинулась старушка с лыжными палками. Мне удалось отползти и, прихрамывая, я побежал в сторону офиса. По дороге я еще успел получить несколько плевков в лицо от раздраженных прохожих. Но вот, наконец, я добрался до своей работы.
Там наши ребята уже вовсю суетились, пытаясь исправить положение. Босс был примотан шторами к своему креслу, а в рот ему был вставлен пустой бумажный стаканчик. Он отказался делать себе прививки от системных вирусов, и теперь за это платил недееспособностью. Но это было к лучшему. От него все равно не было бы никакого толку.
- Ну что, Макс? – обратился я к нашему среднему программисту. – Когда починим систему по твоим прикидкам?
- Часа три еще понадобится. Час на удаление вируса и два – на перезагрузку системы.
- А как вирус попал в сеть, выяснили?
- Да, это босс вчера с флэшкой напортачил…
 Босс так сильно дергался в своем кресле, что я подошел к нему и проверил узлы.
На большом экране показывали новости. Лохматая дикторша-толстуха, отменно матерясь и подхохатывая, рассказывала о том, как мы надерем задницу Америке и ее выкормышу Европе за все их происки. Международная обстановка накалялась. Надо было успеть все исправить.
Час я бродил по зданию, выполняя свои непосредственные обязанности - проверяя электрику. А потом началась перезагрузка. В это время все отключились, включая меня. Вся страна отключилась.
Как только я пришел в сознание, то сразу же подбежал к окну. Прохожие перестали драться и медленно просили друг у друга прощения, а автомобилисты перестали воевать, при этом все друг другу уступали дорогу, из-за чего создавали непоправимые пробки.
Я пошел в главный офис. Там наши ребята уже праздновали победу. Босса еще не успели развязать, его кресло задвинули в дальний угол, и все делали вид, что забыли о нем.
Я зашел в свою электронный почтовый ящик, посмотреть почту. Злые письма прекратились. Все встало на свои места. Или… Все-таки что-то было не так. Сообщения все равно были какие-то странные. Слишком, слишком правильные…
Наскоро причесанная дикторша с панели, не переставая кланяться, говорила:
- Дорогие, дорогие, многоуважаемые, драгоценные вы наши, изумрудные, ненаглядные, ослепительные, бесценные, самые что ни на есть любимые  зрители, позвольте выразить вам бесконечнейшую, самую-самую наинастоящую признательность за то, что…
Опять надо было править коды и перезагружать систему. Только программисты были уже все пьяные. Лучше было их не беспокоить. И я, забыв обо всем, присоединился к их веселью.

Свободное место

- И чем же мне теперь все это заполнить?
- Не знаю, вам решать. Наполните эти пустые пространства чем-нибудь полезным. Хорошими книгами, качественной музыкой, интересными людьми, полезными хобби. У вас там довольно много места и, может быть, его даже хватит на какое-нибудь большое новое дело…
- Или же я могу заполнить все то, что вы мне освободили различным хламом: компьютерными играми, глупыми сериалами,  пустым общением в сети, клубами, пьянками, бабами, драками, ночными приключениями…
- Можете. А потом, в любом случае, когда место переполнится, вы снова придете сюда. Я снова все это удалю. И вы снова спросите меня, чем бы  наполнить эти освободившиеся пространства внутри вас…
- Но, мне кажется, у меня есть некоторый прогресс. Ведь на этот раз вы удалили нечто прекрасное. Красивую иллюзию. Которая могла бы наполнять половину меня еще долгое время. Пока однажды я не очнулся бы старым и беспомощным и не сказал бы себе: «Боже, на что же я потратил свою жизнь…»
- Я открою вам очевидную вещь: все, чем бы вы себя не наполнили, не важно плохим или хорошим, тоже будет иллюзией.
- То есть лучше оставить это место пустым?
- Это вам решать. Моя работа – всего лишь чистить психики, не более того. Но, знаете, пока вы живете, вам все равно придется чем-нибудь наполняться.
- Ладно, пойду займусь этим. Сколько я вам должен?
Я расплатился и вышел из офиса Чистильщика. Зашел в соседний книжный и купил там томик Г. Гейне, там же – диск с Ф. Листом,  позвонив, договорился о встрече с профессором математики, зашел в музыкальный магазин и заказал там коллекционную гитару.
Приехал домой. Включил компьютер. А там выложили вторую часть игры, в которую я когда-то играл. А еще там появился целый сезон сериала, который я давно смотрел. А еще она мне написала кое-что интересное, и я не мог не ответить. А вечером мы с ней встретились в клубе. Там же мы разругались и она ушла. Потом туда пришли еще кое-какие старые знакомые. А один из них давно точил на меня зуб и пришлось ему его выбить. А потом я уже был слишком пьян, чтобы что-либо помнить.
Утром я обнаружил себя в обществе незнакомой мне девушки. И пока она спала, я посмотрел на свой уровень наполненности. Там было указано всего лишь 0,5 %. Всего лишь полпроцента…
Было утро субботы, но мне казалось, что я проснулся в понедельник.

Тайное

Я и не предполагал, что моя невинная затея сможет привести к таким серьезным последствиям.
Так получилось, что я ненавижу тайны. Меня ужасно раздражают скрытные люди, которые вечно что-то прячут внутри себя. Я люблю прозрачные отношения, когда все выяснено. Человек знает, что я о нем думаю; я знаю, что он думает обо мне. Все четко и ясно. Никакой мутной воды.
Я знаю, есть любители мутной воды. Их много. Им нравится играть в секретики. Им так интереснее жить. А мне так скучно жить. Каждый раз общаясь с такими людьми я слышу, как скрипят их мысли, как звенят ключи у них в головах, в эти мгновения они замирают, решая стоит ли отпирать этот сейф под номером 1235 или нет. Как я ненавижу эти мгновения. Как они меня мучают. Давно пора было научиться не обращать на это внимание. Но я научился другому.
Я прошел серьезное обучение, изучая гипнотическую практику. Теперь от меня трудно что-либо скрыть. Жаль, конечно, что человек открывается при этом не по своей воле. Но его воля - это тоже его тайна.
Учитывая свои особенности, я нашел жену, которая была абсолютно прозрачна в своих мыслях и чувствах. Говорила, что думала и чувствовала безо всяких томительных мгновений. Из-за этого, правда, она была домохозяйкой, так как не могла найти работу. Да и я тоже большую часть времени работал дома, не желая встречаться с ходячими тайниками.
Но однажды черт меня дернул начать ее подозревать в том, что она может что-то скрывать от меня.  Это была всего лишь моя нарастающая паранойя, как потом выяснилось. Но тогда я еще не знал об этом.
Да, я подверг ее некоторым запрещенным гипнотическим испытаниям. И в том состоянии она записала видеоролик, где рассказала все, что я и так знал. Ничего нового для меня там не было. Все ее грехи и приключения были мне известны. Она выложила этот ролик в сеть. И он набрал слишком большое количество просмотров. Проблема была в том, что когда-то давно мы учились с ней вместе. Скорее всего,  поэтому так получилось, что сам видеоролик оказался гипнотической техникой. Все, кто его посмотрели, заразились желанием рассказать всю правду о себе.
Они тоже стали признаваться своим близким или всему миру, открывать свои тайны и секреты. Началась эпидемия разоблачений. Вирус правды носился сначала над нашим городом, потом – над страной, и в итоге – над всей планетой.
Почти все президенты выступили с обращениями, где рассказали обо всех своих грехах. Но их почти никто не слушал, потому что люди сами в это время были заняты собственными откровениями. Жены с мужьями делились своими скрытыми историями об изменах. Отделения полиции были переполнены раскаявшимися преступниками. Дети несли родителям вырванные страницы из дневников и тетрадей, возвращали украденные деньги. Родители рассказывали детям о том, как они их любят. Работники рассказывали начальству, что они о нем думают, а начальство – молчало. Тайные общества закрывались.
И все говорили, говорили, говорили.
Говорили, пока всё не рассказали. Карнавал длился неделю. А потом вдруг стало очень тихо. Все замерло. Многие люди просто отсыпались.
А когда они проснулись, они снова занялись своими делами. Довольные и счастливые. Конечно же, так просто их не исправишь, тайны и секреты продолжили наполнять их внутренние пространства. Но их было еще так мало…
Так мало, что я мог спокойно выйти на улицу. И насладиться воздухом наполненным правдой.
Надо было успеть это сделать, пока не начался обратный отсчет.

ВВП 2

Я говорил, что он сломается. Нельзя бесконечно быть влюбленным. Или можно – но тогда придется быстро сдохнуть.
Он, видимо, решил еще пожить немного. Но проблема теперь в том, кто заплатит за банкет, который он устроил. Кто оплатит мою работу по обслуживанию программы, которую я для него написал. Эта программа помогла ему найти самую лучшую девушку на свете, которая даже и не знала о его существовании. Не знала, что с ним происходило все эти девять месяцев.
Но вот уже несколько недель он не выходит на связь. Ставни в его доме наглухо закрыты. Он не подходит к телефону и не открывает дверь. Скорее всего, его там нет.
Но я знаю, где его искать. И я еду туда. К его дядюшке. Полусумасшедшему графу. Мне всегда не по себе, когда я о нем думаю. Жуткий тип, живущий в одиночестве, в своем старом замке за городом.
- Забирай деньги и убирайся, - он вручает мне увесистый бумажный пакет.
- Но где же сам ваш племянник? Мне нужно узнать, как быть дальше со всем этим…
- Он больше не нуждается в твоих услугах. И еще долго не будет нуждаться. Разве ты не слышал о судебном процессе?
- Нет.
- Он был осужден и теперь гниет в темнице для романтиков. Да, чуть не забыл. Последнее, что он просил тебя сделать, это отправить вот это письмо. Ты знаешь, куда.
В машине я вскрываю конверт и читаю:
«Любимая Беатрис! Они обвинили меня во всех грехах, включая порчу телесного имущества. За тотальное разрушение нашего организма я получил длительный срок. И теперь сижу в ледяном подвале. Я мог бы легко бежать отсюда, но не хочу. Мой дядя был прав: не мне побеждать тех демонов, которые встают у тебя на пути. С ними должен сражаться твой настоящий герой. Он есть, я уверен в этом. И он где-то рядом. А я не должен ему мешать. Так я только все порчу, увожу тебя в мир грез и фантазий, а на самом деле, он оказывается еще большим адом. Пока я лезу не в свои сферы, всё вокруг меня разрушается, мои близкие страдают. И это тоже причина, почему я прощаюсь с тобой. Прощай, Беатрис. Не знаю, когда я выберусь отсюда. Но надеюсь, что уже забуду о тебе к тому времени. Ты была лучшей девушкой на свете. Но не моей девушкой. Эти мысли меня ранят, лишают остатков жизни, прости меня…»
Прочитав письмо, я открываю окно машины и бросаю бумагу на снег. Куда я могу это отправить? Кто это прочитает? Я смотрю на бумажный пакет, лежащий на переднем сиденье, и чем больше я смотрю на него, тем больше меня одолевает тошнота.
Пусть они не обижаются на меня. Мне это было нужнее. Потому что ни один из них не переживал того, что пережил я.
Настал день, когда пришлось признать, что моя влюбленность пошла на спад. Но я не хотел, чтобы так было. Я должен был вернуть ее обратно. Причем без поисков новых объектов, мне нужна была только та девушка, которая ее вызвала, но с каждым днем, глядя на нее, я все меньше и меньше чувствовал что-либо. Еще немного и я начал бы забывать ее.
Но я подготовился. Я создал поглотитель, способный считывать влюбленности с других, а затем забирать их у них. Оставалось только ходить с этим аппаратом по городу, искать одурманенные парочки, направлять на них аппарат и забирать эту энергию. После процедуры, которая занимала не более минуты, теперь уже бывшие влюбленные с удивлением смотрели друг на друга, а иногда даже с отвращением, не понимая, почему они только что держались за руку, целовались или думали, где бы уединиться.
Я нашел уже сотни таких парочек. И заставил их протрезветь. А то, что я брал у них, я вкалывал себе в сердце. И оно снова билось так, как мне было нужно. И я снова постоянно думал о ней, меня снова лихорадило, ломало, поджигало, лишало разума.
А потом эти разделенные парочки нашли меня. Какой-то дотошный блогер провел свое расследования исчезновения влюбленностей в городе. Записи с камер видеонаблюдения выдали меня. Там все было прекрасно видно: как я осторожно приближался на расстояние пятнадцати метров к парочке, и незаметно направлял на нее поглотитель. А потом девушка могла дать своему уже бывшему ухажеру пощечину, если он слишком сильно вторгался в ее интимную зону. Или происходило что-нибудь другое, нехарактерное для влюбленных парочек.
Так вот, они меня вычислили, и теперь пришли всей толпой. Смяли охрану и ломают двери моего особняка. Но я уже вызвал полицию. Надеюсь, она успеет приехать до того, как они ворвутся в дом.
Пока же сделаю себе еще одно вливание в сердце. Как хорошо…
Они сломали дверь. Бегут по лестнице…
У меня осталась еще дюжина доз. Я экономил их. Но теперь, видимо, можно использовать все сразу…
Ну, давайте, идите сюда… ВОТ ТАК ХОРОШО!!!

Два меня и четыре её

- Я тебя люблю, - сказала она, прижимаясь ко мне.
И на следующий день я решил сделать ей приятный сюрприз. Он стоил мне больших затрат, но ничего не было жалко на то, чтобы порадовать ее. Я пришел к ней не один, со мной был еще один я.
- Это что такое? – спросила она, глядя на одинаковых нас.
- Познакомься, любимая, это моя копия. Сделана качественно, из самых лучших материалов. Практически ничем от меня не отличается. Гарантия три года. Это мой подарок тебе. Теперь с тобой будут жить два меня. Скажи что-нибудь, - я легонько пнул свое второе я.
- Да, да, теперь нас двое. А, значит, и счастья у вас будет в два раза больше.
- Не «у вас», а «у тебя, любимая», - я щипнул копию за бок.
- Да, да, у тебя, любимая.
- Нет, нет, мне такого не надо, - она начала прерывисто дышать, и это был плохой признак. – Отнеси, пожалуйста, это туда, откуда взял.
- Но…
- Никаких но. Это что же, я должна буду мыть посуду за вами двумя? Стирать за вами двумя? Соскребать с ванны щетину за вами двумя? Готовить на вас обоих? А он ведь займет еще одну комнату и безнадежно захламит ее, ведь так? И теперь вы оба будете большую часть времени проводить, пялясь в компьютер? Нет уж. Не надо мне такого счастья.
- Но, дорогая, подумай и о хорошем. Например, о прогулках под луной. Теперь за руки тебя будут держать двое нас. И обнимать - двое нас. И рассказывать тебе интересные истории – двое нас. Будет в два раза больше любви, только представь. В два раза больше денег…
- Хорошо. Пусть поживет неделю, а там посмотрим. А вы сами-то между собой не подеретесь?
- Не должны. Правда, я?
- Если и подеремся, то только по вашей просьбе.
Надо было звонить в контору и разбираться. Выглядел второй я точно, как я. А вот говорил немного не так, как мне хотелось бы.
- Хорошо, но как я вас буду отличать? Одевайтесь тогда хотя бы по-разному.
Но как мы не старались, в течение той недели мы так и не смогли ей понравиться. Мы ее очень сильно раздражали. Хотя и пытались пачкать и мусорить поменьше. Пытались не говорить одновременно. Пытались развлекать ее всеми доступными способами. А если кто-то из нас работал, то второй замещал его, держал ее за руку, смотрел ей в глаза…
На четвертый день мою копию пришлось отнести в ремонт. Повреждение головы привело к многочисленным сбоям в программе. Второе я стало безостановочно плакать, ныть и температурить. Но даже пока оно было в ремонте, она все время смотрела на меня с подозрением и совсем перестала говорить о том, что любит.
- Пусть он там и остается в ремонте навсегда. Я устала, не хочу больше ничего такого.
- Но мы же стараемся. К тому же он уже здесь обжился. Ему нравится у нас. Пусть остается. Зато я работаю за двоих. Мне так удобнее.
- Тебе так удобнее? Ну, хорошо.
На следующий день она привела домой три копии себя. Они были очень некачественно сделаны, видимо, пыталась сэкономить. Третья, вообще шла по большой скидке, картавила и была лишь отдаленно похожа на оригинал.
- Я тоже решила сделать тебе подарок. Теперь у тебя будет в четыре раза больше меня, - все четыре её я говорили одновременно, но каждое в своем ритме, из-за чего у меня закружилась голова.
Я старался найти в этом неожиданном пополнении что-то хорошее. Но даже моя копия, вернувшаяся из ремонта, не спасла ситуацию. Вскоре меня стало все раздражать, так же как и ее. Хотя три ее копии и одна – моя, казались довольно счастливыми. Их все устраивало, кроме нашей раздражительности. Один я и три ее стали нас сторониться.
Жаль было сдавать их обратно. Мы решили оставить их жить без нас. А сами уехали в другой город. Попытались начать жить с начала. И сначала, казалось, все шло хорошо. Но когда у нее появились длительные зависания, а у меня многочисленные повторяющиеся действия, стало ясно, что уехали не совсем мы.
В итоге, нас увезли на переплавку из-за безнадежных повреждений, а что стало с теми – другими, мы не знаем. Возможно, они так и продолжают жить вчетвером. Возможно, настоящие мы отделились от них, оставив два её я жить друг с другом… Неважно, лишь бы они были счастливы и не ломались.

Белая краска

Наш волонтерский отряд прибыл в столицу 25 июля, за шесть дней до празднования Нового года. Да, да, именно 25 июля, именно празднования и именно Нового года.
После речи президента, не оставившей равнодушным никого, миллионы людей со всего мира бросились на помощь. Работа предстояла грандиозная. За пару недель  в одном конкретном мегаполисе нужно было успеть превратить лето в зиму.
Почему мы не поехали сразу после речи? На то были причины: несмотря на всю эмоциональность призыва, не все из нас поняли, в чем все-таки был смысл этой странной затеи. Но после того как новостные ленты запестрили совершенно дикой информацией, мы решили, что надо ехать.
В полемических ток-шоу с пеной у рта обсуждали стоит ли затевать с кем-нибудь атомную войну, так чтобы получить в итоге ядреную зиму простым и дешевым способом. Сообщалось о сотнях айсбергов привезенных  из Антарктиды в столицу. Их расположили по окраинам, так как на такой жаре они быстро таяли. Мы это заметили, подъезжая к городу. Огромные голубоватые ледяные горы стояли в пригородной зоне, придавая ей незабываемый зимний колорит. Один из наших волонтеров спросил, глядя в окно поезда, почему хотя бы пару айсбергов не поставили в центре города. На что был резонный ответ: это наша столица, а не Венеция.
А потом, когда исчезли люди в шортах и футболках, и их заменили люди в теплых куртках , шарфах и шапках, мы просто смотрели в окна вагона и громко молчали. Повсюду сновали маляры, белой краской закрашивающие все подряд: дороги, землю, зелень, дома, машины, иногда и прохожим доставалось. Водители меняли резину. Люди на деревьях обрезали листья. Повсюду летали вертолеты и сыпали какую-то белую крошку или тоже лили краску. Повсюду дежурили кареты скорой помощи, готовые в любой момент придти на помощь тому, кто получит тепловой удар. Стояла страшная жара. Но все должны были пафосно мерзнуть при этом.
Нам не терпелось поскорее доехать и приступить к делу. И вот этот момент настал. На вокзале нас встретил направляющий. Каждый мог сам выбрать, чем он будет заниматься. Кто-то - поехал на разгон летних птиц. Кто-то - на замораживание водоемов и разгон купающихся. Кто-то  - на развешивание гирлянд или приклеивание пластмассовых сосулек. Кто-то - на ощипывание деревьев. Кто-то – на принудительную доставку елок. Но больше всего были нужны маляры. И наш немного сократившийся отряд был направлен в центр города для покраски в белый цвет всего, что не двигалось.
В метро мы, наконец, увидели немногочисленных несогласных, пытавшихся носить легкую летнюю одежду. К ним подходили люди в форме, вежливо просили одеться потеплее, выдавали им теплые вещи.
А в целом, уже ощущалась предновогодняя суета. Пока люди работали или искали подарки, гримеры, улыбаясь, подходили к ним и легкими движениями подкрашивали носы и щеки красным. Было много людей в белых халатах, надетых поверх теплых курток, в любой момент готовых позаботиться о нас. Но и кого-нибудь из них так же легко могли увезти на лечение.
Повсеместный запах краски пьянил. От шума вертолетов над головой закладывало уши, и мы общались даже будучи совсем близко при помощи sms. Наши перегретые тела никак не могли поверить в то, что на улице мороз. Но наш разум верил в это все больше и больше. На улицах повсюду стояли продовольственные холодильники забитые снегом и льдом, их замаскировали под сугробы. Вся бытовая техника была выкуплена в магазинах, и тут же выброшена и перекрашена в лед, так как нужна была не она, а тот пенопласт, в который она была упакована.
На спину мне повесили баллон, и с пульверизатором в руке я принялся прыскать белой краской на все, что лежало или стояло. Половину центра города уже удалось закрасить, но оставалось еще много зеленых пятен.
Автомобилистам велели создавать искусственные пробки и двигаться медленно, так как будто дорожные службы не справляются со снегопадом. Мой начальник попросил меня поподкрашивать машины, пока они двигались со скоростью пешехода.
Из одной из них выскочила женщина, когда на лобовое стекло я пшикнул немного краски. Она стала мне что-то кричать, но шум вертолетов, сыпавших на нас липкую предновогоднюю крошку, не позволял расслышать ее слова. Я только разводил руками, показывая, что ничего не понимаю. Тогда она велела мне сесть к ней в машину. Да, там было немного лучше слышно:
- Вы что, с ума все посходили?! Посмотрите, что вы творите! Во что превратили город! Какое число сегодня, скажите мне?
- 25 декабря.
- Нет! Либо вы все сошли с ума, либо вы просто…
- Послушайте, мы все всё понимаем. Но всем хочется праздника. Хочется поскорее. Зачем нам это ваше 25 июля, когда есть 25 декабря? И оделись бы вы потеплее, ваше летнее платье для таких морозов не очень-то подходит.
- Каких морозов? Очнитесь! Тридцатиградусная жара на улице! Вон еще одного вашего унесли на носилках. А что вы будете делать после этого вашего «нового года», осенью, то есть весной – по вашему? Будете всю краску смывать?
- Зачем? Там уже и до настоящего Нового года недалеко…
- Ага. Значит, этот все-таки ненастоящий…
- Послушайте…
- Всё. Уходите. Хотела поговорить с вами и понять, что вами движет.
- И что же нами движет?
- Ничего. У вас в головах только белая краска…
- Белая краска… Знаете если правильно наложить узоры…
- Ладно. Сядьте, и послушайте, что происходит на самом деле. Извините, что я на вас набросилась, но я уже не знаю, что с вами делать. Я – Мария Ивановна, ваш лечащий врач, психиатр. Вы помните меня?
- Что, что?
- Все, что вы здесь напридумали не существует в реальности. Настоящая столица цветет и зеленеет. А вот это всё находится только в вашей безумной голове. Нам пришлось поместить вас в лечебницу из-за вашего же асоциального поведения. Вы все вокруг мазали белой краской, заставляли людей выносить холодильники из домов, накрывали шубами загорающих, приставали к прохожим, ломали фонтаны, мазали лаком дороги…
- Что за бред вы несете?
- Я зашла в вашу реальность пока вы находитесь под гипнозом, чтобы помочь вам осознать то, что все это не настоящее. Нет никакой зимы. На дворе лето. Вы понимаете?
- Понимаю. И что дальше? Нам-то нужен Новый год. И через шесть дней.
- Почему?
- Она сказала.
- Кто она?
Я вышел из машины и пошел дальше красить. Но вдруг шум вертолетов стал смолкать. И его заменил голос из множества репродукторов:
- Десять, девять, восемь … четыре, три, два…
Да, та женщина была права. Не был я никаким волонтером. А сидел во врачебном кабинете, в окна которого смотрели деревья,  и их зеленые ветви издевательски покачивались. На стене висел календарь с выделенной датой: 25 июля.
- Мария Ивановна, можно я уже пойду?
- Да, конечно. Но прежде я хочу, чтобы вы запомнили то, что там увидели. Расскажите, что оставило самый яркий след?
- Ваши слова о том, что все это ненастоящее.
Она достала из ящика стола банку с белой краской, открыла ее и вопросительно посмотрела на меня.
- Закройте, пожалуйста, меня тошнит от этого запаха.
- Это хорошо. Значит, у вас еще есть шансы. А что насчет Нового года?
- Какого Нового года? Что вы? Лето на дворе.
- Очень хорошо.
- И вы не ответили, кто та «она», которая хочет Новый год побыстрее.
- Не понимаю, о чем вы говорите.
Мой врач еще задавала какие-то вопросы, а я старательно отвечал на них. Потом она меня, наконец, отпустила. И остаток дня я наблюдал за ее кабинетом, ждал, когда же она, выходя, забудет закрыть дверь. И вот она сделала это. Я бросился туда. Открыл ящик стола, схватил банку и счастливый побежал к себе в палату.
Вставив в банку с краской пелеверизатор от моющего средства, я принялся  с упоением создавать морозные узоры на своем зарешеченном окне.
А потом нужно было только немного подождать. Дождаться того момента, когда на белом стекле начнет проявляться образ. Глаза. Лицо. Улыбка. А потом можно было бы услышать завораживающий голос, который подсказал бы, что делать дальше. Голос, который помог бы превратить это бесконечное лето в быстротечную зиму.
Но на этот раз мне не дали ничего увидеть. Почуяв запах краски, санитары ворвались в мою палату. Перетащили в другую. Туда, где я не мог ничего увидеть кроме жаркого лета смеющегося из окна.
К счастью, они еще не успели там прибраться, и я нашел в тумбочке зубную пасту. Я выдавил все содержимое тюбика на горячее окно, размазал, и она появилась:
- Где ты так долго был, Кай?

С закрытыми глазами

В моем деревенском доме не осталось ни одной живой сигареты. Ближайший магазин дремал в километре от меня. И я решил прогуляться, пройтись пешком, утренние осенние краски к тому располагали.
А странности начались уже в магазине. Знакомая продавщица смотрела на меня закрытыми глазами, брала деньги с закрытыми глазами, отдавала сдачу с закрытыми глазами, пробивала чек с закрытыми глазами. Я не стал ее будить, только подумал, что это, пожалуй, и есть пик профессионализма – так работать.
Возвращаясь домой, я дымил как счастливый паровоз. Но вернуться не получилось. Мой дом вместе со всеми относившимися к нему постройками уже не стоял там, где он должен был стоять. Он сдвинулся дальше метров на сто, вспахивая землю и сметая на своём пути садовые деревья. Пока я шел к нему, дом тоже двигался: сломал забор, оставив черную полосу на когда-то аккуратно постриженной лужайке, и собирался выходить на проселочную дорогу.
Я уже понял, что преследовать его не стоило, еще немного и он залез бы к соседям. Поэтому я двинулся вправо к соседке Настасье. Она кормила кур, когда я вошел к ней во двор. И  глаза у нее тоже были закрыты.
- Да, я видела. Знать, ты сильно его обидел, раз он решил уйти.
- Обидел? Чем я мог ему не угодить, Настасья? И что у тебя с глазами?
- У меня-то все в порядке. А вот ты чего вытаращился? Может, не убирал нормально. Может… Хотя ты же, кажется, не пьешь и не куришь… Может, привел кого не того. Но чтобы ты баб водил, я тоже не замечала. Бог его знает, что он там подумал. Дома, они, знаешь ли, бывают очень обидчивые. А может, просто с ума сошел.
- Кто? Насчет порядка, я, конечно, не педант, но следил. Насчет выпивки и баб сама знаешь. И что теперь делать-то? Я к нему, а он – от меня.
- Что делать, что делать? Проси прощения у него.
- За что?
- Видать, есть за что.
- Может, ты сходишь к нему? Спросишь, в чем дело, а, Настасья?
- Да некогда мне. Зверей кормить надо.
- Я посмотрю за ними, а ты сходи, проветрись.
- Да я и так тут… Ну, ладно, схожу…
Она вернулась примерно через полчаса все такая же: с закрытыми глазами и со словами:
- Плохо дело. Дом сказал, что знать тебя не хочет. И можешь даже не пытаться.
- А что не так? В чем я провинился, он объяснил?
- Он только сказал, что ты ему больше не нравишься. Оставил бы ты его в покое, поезжай в город. Время пройдет, вернешься, может, что-нибудь изменится.
В тот день я еще пытался подобраться к дому с разных сторон. Но он вышел на дорогу, перегородив проезд. И вернулся на свое место он лишь после того, как я уехал в город. Но и там меня ждал неприятный сюрприз.
Да, моя квартира больше не хотела со мной жить. Она не могла убежать из многоэтажки, но могла закрыться так, что у меня не получилось в нее попасть даже после того, как я сорвал входную дверь с петель. Прихожая так сжалась, что я не смог сделать ни одного шага вперед.
Я пробовал жить у знакомых, но их квартиры взбесились. Швыряли посуду, книги в меня и хозяев. Ломали мебель. С номерами в гостиницах была такая же проблема. Даже когда я попробовал переночевать на вокзале, в зале ожидания, кресла стали ходить ходуном, а пол брыкаться.
Ночевать в машинах тоже не получалось, они травили меня угарным газом. Палатки в магазинах не продавались. Даже в сами магазины попасть было трудно. В общем, оказалось, что все, что имело крышу отказывалось укрывать меня.
Да, я забыла сказать, что все люди в городе тоже ходили с закрытыми глазами. Это был дурной сон? Хотелось бы и мне так думать, но проснуться не получалось.
Я вернулся в деревню, электричка изрядно нервничала, но все-таки довезла меня. Как только я подошел к своей территории, дом снова пополз в сторону границы. Я попробовал вырыть землянку в своей земле, но укрытие все время обваливалось.
Пришлось жить под открытым небом. Настасья подкармливала меня. Шли дожди, а я не мог даже натянуть тент над собой, ветер тут же срывал его. В итоге, я простудился, и все указывало на воспаление легких. Настасья пыталась помочь мне, носила теплую одежду, лекарства, еду, но что она могла сделать… Однажды она сказала:
- Я заметила, что ты спишь с открытыми глазами. Это не нормально.
- Да…
И тогда до меня, наконец, дошло. И я закрыл глаза. Сначала ничего не было видно. Но потом появились очертания предметов. А потом все постепенно прояснилось. Мои глаза продолжали оставаться закрытыми, но я видел так, как будто они были открыты.
- Вот теперь ты стал похож на человека. А то, как вытаращишься, так не мудрено, что тебя любой дом боится.
Я попробовал идти к своему дому с закрытыми глазами. И тот не убегал. Я вошел в него с закрытыми глазами. Рухнул в кресло у камина с закрытыми глазами. Дом ничего предосудительного не предпринимал. Наоборот, он даже растопил камин. Так хотелось открыть глаза, но я заставлял себя смотреть на огонь сквозь опущенные веки.

Скучные люди

Рано или поздно любой человек надоедает. Рано или поздно с ним становится скучно.
Это касается и дальних контактов, когда ты, например, слушаешь музыку одного исполнителя. На n-ой песне ты понимаешь, что он тебя достал своим пением. Или читаешь чьи-нибудь тексты, и на n-ом абзаце ты замечаешь, что зеваешь или задумался о своем. Может быть, ты отдохнешь немного,  и, если этот некто поет в рамках твоих волн, или пишет на твоем языке, ты снова захочешь послушать или почитать его. Но как бы ты не старался быть внимательным к нему, все однажды закончится забвением.
Это касается и близких контактов. За одним исключением, скажешь ты: если ты кого-то любишь, он тебе не надоест. Неправда! Экспериментально доказано и проверено на личном опыте: надоест. Да, ты потом отдохнешь, и опять захочешь с ним общаться. Потом опять отдохнешь… И опять отдохнешь…
Меня это не устраивало. Я хотел создать нечто такое, что не надоест мне никогда. Так, чтобы я перестал придумывать способы сбежать от него.
Я – ученый. Поэтому мне было проще изобрести такую машину, чтобы я с ней никогда не скучал.
И вот мы на выставке.
- Скажите профессор, зачем вы создали такого странного робота? У него совершенно неадекватные реакции. Вместо того, чтобы просто пожать руку, он то хохочет, то стоит без движения, то начинает петь, то плачет, то, наконец, жмет руку, но свою. Это какой-то дефект?
- Видите ли, люди - невероятно скучные создания. Их поведенческие реакции чрезвычайно предсказуемы. Даже этот ваш вопрос был абсолютно ожидаем. К сожалению, 99,9% населения нашей планеты обладают весьма ограниченным набором паттернов поведения. У большинства этот набор совсем скудный – до десяти паттернов. У кого-то может быть их больше - несколько десятков. Причем в конкретной ситуации выбор совсем невелик, и обычно их меньше десяти, а чаще - пяти.
В общем, скучно, страшно скучно смотреть, как люди делают одно и то же, одно и то же, всю свою жизнь. Да, конечно же, у каждого свой индивидуальный набор поведенческих реакций. Но мне достаточно пообщаться с каждым из вас в течение получаса, чтобы узнать все эти реакции, и при этот я не должен вывихнуть себе челюсть, когда буду зевать.
- Не слишком ли вы категоричны профессор? Ваши слова попахивают мизантропией…
- Посмотрите, что вы ставите  на своих страницах в сети, одно и то же, одно и то же. То, что вы меняете местами темы или слова, не меняет сути. Как правило, вы используете всего лишь несколько шаблонов, вы тасуете колоду и довольные вытаскиваете карту. Только беда в том, что в колоде этой всего 5-7 карт. Но даже если там будет тридцать шесть карт, мне все равно будет скучно. У моего робота – от трех до пяти тысяч карт в колоде. И поэтому с ним интересно играть. Никогда не знаешь, что он выкинет. А люди любят постоянство, им не нужна непредсказуемость. Поэтому и набор их реакций в той или иной ситуации - ограничен. Ведь есть социальные нормы, правила поведения, добавьте туда собственные неврозы, собственные круги, по которым вы ходите год за годом. И получится хомо скучный или хомо надоедливый.
И как же жить  в этом мире тому, кто это видит? Общаться неинтересно. Книги читать невозможно. Фильмы смотреть – тоже. Поэтому тот, кто это видит создает того, кто не будет скучным.
В этом роботе заложено столько паттернов поведения, что диву даешься. С ним мне не скучно никогда. Не беспокойтесь, все социально опасные реакции, угрожающие жизни ему неизвестны.
Так что прошу любить и жаловать мою не дающую соскучиться машину по имени Беатрис-1.0. Пока что это экспериментальная версия и в ней еще много недоработок. Но она уже меня радует.
- Вот почему у нее вместо лица 3D экран…
- Да, как вы, наверное, уже заметили, изображения постоянно меняются. Но суть при этом остается одна. Это одна единственная Беатрис-1.0, а лиц у нее миллионы. Поймите, я не могу разорваться и летать от субъекту к субъекту, чтобы не скучать. Мне нужен кто-то один такой, чтобы внутри него находилось все человечество и даже больше. И вот оно, это уникальное создание стоит перед вами!
- Скажите, а сама она способна скучать?
- Почему нет? Одним из множества вариантов ответа, может быть и скука.
- Разве ей самой, как вы нас называете… скучные люди не будут постоянно надоедать своим однообразным поведением?
- Господа, еще раз повторяю: ее реакции совершенно непредсказуемы. Но давайте спросим ее саму. Беатрис, тебе скучно на этой выставке?
- Конечно, скучно, дорогой. И не только на выставке, ты мне тоже изрядно надоел. Но я знаю, куда мы с тобой пойдем после нее.
- И куда же?
- В твою мастерскую, конечно же. Там я смогу еще кое-что улучшить.
- Вот вам и реакция… Друзья, нам пора заканчивать это представление…
- А почему у вас все тело дергается? Вам плохо? О боже, что с ним…
- Это, это, это…
Это был сбой в моей программе. Да, будучи человеком, я быстро надоел Беатрис-1.0, и она поставила мне условие: либо я создаю другого нескучного андроида для нее, либо сам что-то меняю внутри себя. Я слишком сильно любил ее...

Эпидемия

Я заразился в автобусе. Ехал домой с работы, читал новости в телефоне. На свободное место рядом подсел странноватый парень. Его всего трясло, глаза были выпучены, волосы взлохмачены, он шептал чье-то имя,  и он тоже пялился в свой телефон. На какую-то девушку…
Какую-то!? Нет не «какую-то», а такую, что… Вот тут я тоже заболел.
Не знаю, как это передавалось. Скорее всего, воздушно капельным путем. Как грипп. Только очень, очень быстро. Одного того парня хватило,  чтобы за несколько минут заразить весь автобус, за исключением, конечно, тех, кого это болезнь не трогала.
А не трогала она лиц женского пола, детей и стариков. С одной стороны это было гуманно, но с другой – всем им пришлось увидеть такое, что иногда казалось: может быть, лучше было все-таки им тоже стать такими же, как мы и ничего не соображать, чем наблюдать, как твой сын, отец, брат словно жалкий червь ползет по груде тел с пеной у рта, повторяя одно и то же имя. Он был готов так ползти, карабкаться, бежать, пока не умрет от бессилия. И его близкие ничего не могли с этим сделать, разве что только убить его.
Какое имя мы произносили? Теперь все его знают. Одни его проклинают, другие - боготворят и готовы умирать за него. Умирать-то они готовы, а вот работать – нет. Из-за этого у нас, друзья, тут небольшой апокалипсис образовался.
Похоже, что на планете не осталось ни одного здорового мужчины. А от женщин толку мало. Они только и знают, что ноют или воют.
Но давайте по порядку, вернемся к хронологии событий. Видимо, я попал в первую волну заражения. Так как все еще работало, когда я уже стал никаким. Водитель того автобуса съехал со своего маршрута и погнал в другую сторону. Мы, мужчины-пассажиры, понимали и поддерживали его действия.  А женщины взбунтовались. Он пытался выбраться из города, и мы знали, куда он нас везет. Нам нужно было поскорее попасть в столицу, потому что там жила Она. Пассажирки ждали от нас помощи, но какая там помощь… Завязалась драка. Автобус потерял управление, вылетел на встречную полосу… Мужчины никому не помогали выбраться, каждый был сам за себя. Мне тоже было плевать на всех. Я выбрался через разбитое стекло и пошел вслед за другими. К ночи мы вышли на федеральную трассу. И нас было много. Очень много. И некому было нас остановить. Мы превратились в зомби, думающих только об одном. Идущих только в одном направлении. Жаждущих увидеть Ее и встать перед Ней на колени.
А Ей уже нужно было спасаться к тому времени. Улицы столицы были завалены зараженными. На центральных проспектах города погибло много людей. Все это было из-за давки.  На некоторых улицах мужчины лежали слоями, будучи погребенными под другими зараженными.
Когда мы пришли в столицу, Ее там уже не было. Уши болели от бесконечного жужжания -  все повторяли Ее имя. Многие уже умерли от истощения. Женщины пытались спасать мужчин, кормить их, оттаскивать от подобных им страждущих. Но это было бесполезно. Вакцину так никто и не успел придумать.
Нам пришлось питаться умершими, чтобы не умереть. Не все догадались это сделать, многие были слишком поглощены мыслями о Ней, так что совсем забыли об инстинкте самосохранения. Да, страшно это признать, но тем, кто еще не совсем потерял рассудок, тем, кто хотел добраться до Гималаев, пришлось есть себе подобных.
Она решила спрятаться от нас. Укрыться высоко в горах, надеясь, что там мы не найдем Ее. Но вскоре все горы Непала были облеплены нашими трупами. Но были и те, кто продолжали карабкаться. По мертвым головам наверх, к Ней. В пещеру, где Она пряталась. И как вы думаете, кто первым дошел до Нее?
Да, это был я. Я сбросил в пропасть десятки своих конкурентов. Я бросал камни вниз. Но зараженные лезли и лезли наверх. У меня было несколько минут, чтобы войти в пещеру и поклониться. Затем - встать на колени. Она выстрелила в меня, а может, это была одна из ее охранниц, не знаю. Истекая кровью, я выполз из пещеры, под звуки выстрелов хватал за ноги бегущих к Ней безумцев. Но их было слишком много.

Гиперстрасть 2

Этот депрессивный демон с  красными глазами заслонявшими небо и крыльями покрывавшими землю был, пожалуй, самым тяжелым за последнее время. Несмотря на возвращавшуюся энергию страсти, если, конечно, «фермер» не обманул и действительно отдал ее мне, я опрокинул адское создание лишь через две недели мучительных сражений. Перед тем как потерять сознание, мне пришлось выслушать предсмертный хрип демона: «Ты все равно не выживешь, потому что ты не …»
 Я пришел в себя в семиспальной постели. Эта была большая просторная комната, в стенах которой шевелились и перешептывались тысячи книг в переплетах из какой-то там кожи. За огромными зашторенными окнами был день, но я лежал в полумраке, потому что хозяин замка драматично относился к свету.
Заметив, что я проснулся, граф позволил древнему изданию «Фауста» выскользнуть из куда более древних рук и медленно уплыть обратно в стену.
- Что ж, мой не самый ветхий друг, на этот раз вы потеряли много крови. А я ведь говорил вам, что прогулки по аду небезопасны.
- Это были не прогулки, граф. Я искал там её.
- На этот раз вы слишком далеко зашли. Одно дело, когда вы работаете с воображаемым образом в чистом виде. Но совсем другое дело, когда вы включаете в свои игры проекции реального человека.
- Это были не игры, граф! – я попытался встать с постели, но сил хватило только приподнять голову над подушкой.
- Неважно, как мы это назовем. Как-то я сказал Фридриху, что бездна обязательно им заинтересуется, если он станет слишком пристально вглядываться в нее. Но он меня не послушал. Вы же прекрасно знаете, что никогда не сможете там ее найти. Потому что не вам ее там искать, а кому-то другому. Так что же вы там делали? Скольких беззащитных демонов вы уже погубили… И ради чего?
- Я хотел спасти ее, граф.
- И что? Спасли? Вы же понимаете, что не вам ее спасать, не вам ее вытаскивать из тех подземелий. Может быть, вы хотите расчистить дорогу тому, кто придет после вас? Настоящему герою. Но демонов хватит на всех, не беспокойтесь об этом.
- Да, наверное, я был не прав. Но я ничего не мог с собой сделать. Страсть захватила меня…
- Разве это страсть? У того, кто вернул вам ее… вот у него настоящая страсть…
- Вы знаете его, граф?
- Да, конечно, хотя я не любитель современных технологий. Но нужно отдать ему должное, создать такую мощную систему сбора страстей не каждому под силу. Скажите, а вам никогда не хотелось занять его место?
- Что?
- Вы ведь почти нашли его. Почему не дошли до конца? Почему не отняли у него эту систему гиперстрасти? Разве вам не хотелось почувствовать нечто большее?
- Я не думал об этом…
- Люди, люди… Как же вы мелко мыслите и чувствуете…
Я пролежал еще неделю в постели. Еще неделю бродил по замку в обществе графа Орлока. В итоге, восстановив силы, я отправился к «фермеру».  Граф подсказал мне, где его найти. И на это раз я нашел уже не только его страницу в сети, но и его самого.
Сборщик оказался совсем не таким, каким я его представлял. Он все еще продолжал излучать аромат ее духов. На его прозрачной коже все еще виднелись следы ее нежных касаний. Он лежал прямо передо мной - на столе в баре, размером чуть меньше моего пивного бокала.  Он был выключен, поэтому не имел возможности учить меня, рассказывая о том, что любовь лучше страсти, а вера лучше любви. Тем не менее, пылесос страстей продолжал работать внутри него. И мне казалось, что я слышу, как он гудит.
Нужно было вернуть его ей. А потом понять, что же на самом деле хотел сказать мне граф.

Гиперстрасть

Я не мог это оставить без расследования. Тот, кто забрал у меня мою страсть, должен был ее вернуть. Пусть даже это была страсть к человеку, которого я видел только на экране монитора, планшета или телефона. Эта была моя страсть, и никто не имел права у меня ее отнимать.
Конечно, можно было подумать, что она прошла сама собой. Что страсти недолговечны. У того, кто это сделал на то и был расчет, чтобы все так думали. Он рассчитывал получить своё и остаться незамеченным.
Но я раскусил его. Я понял, как он это делал. Оставалось только добраться до него, и вернуть мои чувства.
Она появилась в медийном пространстве сравнительно недавно. Я сразу обратил на нее внимание. В ней было что-то такое, чего я не находил в других. И дело было не в привлекательной внешности, ни в талантах, ни  в странностях. Меня гипнотизировала та боль, которую она транслировала. Присоединяясь к этой боли, я попадал в ад. И ее хозяйка была где-то там, за кипящим морем и огненными скалами. И мне хотелось спасти ее. Хотя, конечно же, я не мог спасти ее. Если смотреть глубже, я собирался спасть совсем не её, а то что было у меня у самого внутри. Такой же ад. И заточенная в нём моя душа.
Я бродил по этому аду во сне и наяву. Вел дневники своих скитаний. Я искал там ее. Одни черти помогали мне, другие – мешали. Иногда меня мучили сомнения, нужно ли все это ей. Может быть, ей было хорошо в этом аду. Может быть, её вообще там не было, и мне всё казалось. Может быть, она была в другом далеком аду. Но моя страсть тащила меня сквозь сомнения и неопределенности. Она давала мне силы сражаться с демонами, разрушать созданные ими из моих же кошмаров миры.
Но однажды эти силы иссякли. И я не понимал, что случилось. Где моя страсть? Куда она пропала? Почему образ моей любимой пленницы начал тускнеть во мне? Нашлись добрые люди в аду, которые дали некоторые подсказки. Все остальное нашел я сам.
Я был не один такой. Тысячи и тысячи влюбленных в нее психов бродили по своим собственным подземельям. И каждый видел в ней что-то свое. И в этом не было ничего особенного. Удивительно было то, что над всеми нами был еще кто-то. Для него все мы были всего лишь материалом, подобным стаду овец, которым он управлял.
Да, он выращивал в нас эти переживания. Он следил за ростом наших страстей, а потом, когда приходило время, он забирал эти чувства у нас.
Он забирал наши страсти себе. Потому что ему было мало своей страсти. Он хотел любить ее максимально, абсолютно, так  как это не может сделать ни один человек. Поэтому ему нужны были мы. Маленькие человечки со своими маленькими страстями. Он снимал их с нас, как урожай, когда тот поспевал. Он синтезировал наши чувства в одну гиперстрасть и дарил её ей.
Это был тот, кто все рассчитал. Кто придумал систему сбора урожая. Кто следил за ее популярностью так, чтобы поток новоприбывших не иссякал. Ведь те, кто теряли свою страсть к ней, ему были больше не нужны.
Меня все это не устраивало. Возможно, во мне еще что-то оставалось. Иначе я не стал бы искать его. У него была своя страница в сети с аватаркой кота. Я связался с ним, сказал, что все знаю о его системе, сказал, что мне от него нужно только одно, чтобы он вернул мне мою страсть. На что он ответил так:
- Зачем тебе твоя страсть? Разве она не мучает тебя? Ты ведь не из тех, кто легко забудет о ней. Ты будешь просто тихонько любить ее. Разве так не будет лучше?
- Верни мне мою страсть, мерзавец! – кричал я ему. – Иначе я разнесу весь твой заводик по переработке чужих переживаний.
- Зачем тебе страсть, дурак? Просто люби ее, это гораздо лучше, тише и спокойнее Ты ничего не сможешь мне сделать. Тебе все равно никто не поверит. Я открою тебе маленький секрет. Тот образ, на который ты смотришь на своих экранах, который тебя так очаровал, не существует в реальности. Я создал его. Смоделировал. Мне нужна была та энергия, которая попрет из вас, болванов. И я получаю ее в достатке.
- Я не верю тебе!
Я донимал его еще несколько недель. Пока он не сдался и не сказал мне:
- Ладно, забирай свою страсть. Жаль, что она зря пропадет, но так и быть, для тебя я сделаю исключение. Броди по своему аду и дальше.
И я продолжил свои поиски и сражения в огненной стране.

Форма

- Вот ты говоришь «будь собой, будь собой». А как я стану собой, если я не знаю, кто я?
- Ты не знаешь, кто ты?
- Если я скажу тебе свое и имя и чем я занимаюсь, ведь это будет не то?
- Не то. Значит, ты не знаешь, кто ты?
- Да, не знаю. Это ужасно?
- Нет, это нормально. Никто на этом свете не знает, кто он такой на самом деле.
- И что же делать? Как быть собой, не зная, кто ты?
- Откуда я знаю.
- Что ж ты мне морочил голову своими «будь собой», если сам ничего не знаешь?
- Кто мне задает все эти вопросы?
- Не знаю. Я задаю.
- Что это за «я» такое? Оно сейчас играет какую-нибудь роль?
- Не знаю, оно просто задает вопросы. Оно хочет понять…
- А кто это на него сейчас смотрит со стороны?
- Кто смотрит…
- Чувствуешь что-нибудь?
- Да, что-то было. Промелькнуло, но тут же исчезло. Это и есть «быть собой»?
Я подошел к ней, осторожно взял ее за подставку и отнес к окну.
- Посмотри туда, эти деревья не знают, кто они такие, но это им не мешает быть собой. И эти птицы не знают, и вон та собака не знает. Но это им не мешает. И вон тот молодой человек в оранжевой курточке не знает, и та девушка с коляской не знает, и тот, кто в коляске не знает…
- Значит, совсем не обязательно знать, кто ты, чтобы быть самим собой? Достаточно просто быть и всё?
- Просто быть… Ты ведь знаешь, что это такое. Люди приходят и уходят. А ты просто стоишь и смотришь на них. Тебе нравится быть формой, которую можно заполнять содержаниями. Иногда это бывает красивое содержание. Теплое и нежное. Иногда не очень красивое. Но это всего лишь содержания. Они появляются и исчезают, как эти облака в небе. А ты остаешься. Моя любимая форма.
Я обнял свой портновский манекен за бархатную талию, и мы стояли и смотрели в окно на падающие с деревьев листья, которые пролетая совсем рядом что-то пытались сказать нам, но мы их не слышали.

Profile

bs_orlik
bs_orlik

Latest Month

April 2017
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner